Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Теперь просится, — подтвердил Молотов ровно. — И, замечу, просится не когда-нибудь, а именно теперь — через две недели после того, как за океаном подняли своё солнце над пустыней. Совпадение вряд ли. Про американскую вспышку в Риме знают, не могут не знать, и считают её не хуже нашего. Они не дураки, товарищ Сталин. Раньше многих поняли, куда всё катится: у одного бомба, у другого бомба, немца додавят, и в этом новом мире Италии со ставкой на Бека делать нечего. Вот и хотят соскочить, пока есть с чем соскакивать.

Сталин кивнул. Он и сам про это подумал в ту же секунду, как услышал про запрос: не бомба сама по себе двинула итальянцев, а то, что бомб теперь стало две, и мир от этого не сделался страшнее для них — сделался понятнее. Стало видно, чем всё кончится, а раз видно — умный спешит определиться заранее.

— Додавят, — повторил Сталин. — Только вот как додавят — это вопрос не малый, Вячеслав Михайлович, это вопрос, за который платят.

Он прошёлся по комнате.

— Можно и быстро. Можно навалиться в лоб, всей силой, и переломить ему хребет к зиме. Генералы наши того и просят, у них уже и планы готовы, и стрелки на картах нарисованы. Только под каждой такой стрелкой — дивизии, а в дивизиях — люди. Мы четыре года клали своих, потому что иначе было нельзя, потому что промедли — и немец сам навалится и положит вдвое. А теперь можно иначе. Немец выдыхается, и если его не толкать в лоб, а дать ему рассыпаться самому — от нехватки нефти, от заокеанского нажима с запада, от того, что союзник его, вот этот итальянец, выдернет из-под него юг, — то досыпать его можно будет не нашими похоронками, а его же собственным развалом. Медленнее. Зато своих я сберегу.

— Каждый лишний месяц войны, — заметил Молотов, — это и лишний месяц оккупации для тех, кто ещё под немцем.

— Знаю, — сказал Сталин, и в голосе его коротко проступило то, чего он обыкновенно не показывал никому. — Всё знаю. И то, и это на одних весах, и весы эти я держу в руках каждый день, и каждый день кто-то на них перевешивает — то одни жизни, то другие. Но одно я решил для себя твёрдо: где можно доломать врага не своей кровью, а чужим развалом, — там я спешить не стану. Наспешились. Я эту цену знаю наперёд лучше, чем кто бы то ни было в этой стране, и второй раз по тому же счёту платить не дам.

Молотов поглядел на него внимательно, но переспрашивать не стал; он давно привык, что у Сталина бывают слова, за которыми стоит больше, чем сказано, и что лезть за ними не следует.

— Соскочить хотят все, кто вовремя смекнул, — сказал Сталин, возвращаясь к прежнему тону. — Вопрос не в том, чего они хотят. Вопрос в том, что они принесут. Пустой человек в гости не просится через Стокгольм среди ночи.

Он отвернулся от окна.

— Чем платить собираются, они намекнули?

— Намёков много, — сказал Молотов. — Все обтекаемые. Но за обтекаемым проглядывает: флот, промышленность, оптика, оснастка, каких у нас нет. И, что важнее всего, они предлагают уйти от Бека. Не завтра, но уйти.

Сталин молчал, глядя в окно. За рекой, над бором, стояло всё то же высокое августовское небо, и по нему, не спеша, тянуло с запада редкие облака, и было тихо, и пахло смолой, и дятел где-то в парке всё стучал, ровно и деловито, будто ничего не случилось и Барвиха всё ещё была неделей отдыха, а не тремя украденными днями, которым вышел срок.

— Пусть летит, — сказал он наконец. — Примем. Тихо, как они просят. — Помолчал и прибавил, скорее себе, чем Молотову: — Только сперва надо понять, что мы у них хотим взять. А то приедет продавать, а мы и не знаем, что нам нужно, и купим не то.

Он ещё раз поглядел на реку, на луга, на бор за ними — долго, как глядят на то, к чему не скоро вернёшься. Потом отвернулся и велел подавать машину к вечеру.

Глава 32

Берег

Молотов уехал скоро — не остался ни обедать, ни даже выпить чаю, только сложил бумаги, сказал, что запустит подготовку и что посол, судя по всему, сможет вылететь в конце недели, и уехал, увозя с собой тишину, которую привёз. Машина зашуршала по песку, мелькнула между сосен и пропала, и снова стало слышно дятла и реку внизу.

Сталин не пошёл в дом. Отдых кончился, но обратно в город было велено собираться к вечеру, и до вечера оставалось ещё несколько часов, которые он решил не отдавать никому: ни делам, ни бумагам. Он спустился по дорожке к обрыву, к той скамье, что стояла над самой кручей, лицом к реке, и сел, и долго сидел, глядя, как внизу течёт вода и как по лугам за нею ходят тени от облаков: то накроет, то отпустит, и там, где солнце, трава вспыхивает жёлтым, а где тень — гаснет и делается зеленовато-серой.

Хорошее место, подумал он опять. И тут же, следом, без всякого перехода, пришла мысль, которую он от себя привычно гнал, но которая в такие тихие часы, когда голова не занята, подбиралась вернее всего: а ведь без него всё это останется.

Останется эта река, и этот берег, и сосны, а его не станет. Он не пугался смерти, никогда не пугался, за столько-то лет и стольких-то войн отучаешься; но было другое, куда хуже страха. Счёт. Он затеял столько, что и двум жизням не поднять, а жизнь у него оставалась одна, и та на исходе, он это теперь чувствовал каждым ударом в груди, той тяжёлой ноткой, что не отпускала со дня на кремлёвской лестнице. Второй котёл. Третий. Заводы, которые ещё только волокут с востока. Люди, которых ещё только учат. Целая страна, которую он держал в горсти и гнул под то, чем она должна была стать; и которую придётся однажды выпустить из руки на середине, недогнутой, недостроенной, и уйти, не увидев, что вышло.

Вот что грызло. Не то, что он умрёт, а то,