Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Кто-то тронул его за локоть — телеграмма.

Он отошёл к машине, взял бланк и написал условленное — то, над чем месяц назад ещё посмеивались: роды прошли благополучно, мальчик здоров. Адресовано было военному министру, а через него — в тот дом, где ждали с ночи. Вся Америка, имевшая право это знать, помещалась в одну комнату. Он отдал бланк шифровальщику и постоял, глядя, как на востоке, за горами, начинает сереть настоящее, законное утро — второе за эту ночь.

Обратно генерал повёз его сам, отослав шофёра: человек, три года ловивший в этом хозяйстве болтунов, другого способа говорить о деле не признавал. Вёл он скверно, глядя больше на собеседника, чем на дорогу, и не умолкал. Про сроки: вторая сборка — октябрь, третья — к концу ноября, четвёртая к Рождеству, если северные не подведут с начинкой (места он и в пустой машине не назвал). Про то, что теперь деньги дадут любые и просить их будет легко впервые за три года. Он был весел и деловит, как человек, у которого длинный список наконец обратился в расписание.

Потом сказал:

— Список городов у меня с июля лежит. Штаб готовил под авиацию, но нам они годятся тоже.

— И как выбирают?

— Выбрали уже. Спорят о порядке. — Генерал усмехнулся. — И спорят, между прочим, не о том, о чём вы подумали. Всем нужно, чтобы город был целый.

— Целый?

— Целый. К которому наши бомбардировщики ещё не прикасались. Иначе не разберёшь потом, что сделали мы, а что до нас, и вся работа впустую: мерить будет не по чему.

Он смотрел на дорогу и молчал. Ничего страшнее за всю войну он не слышал: город должен уцелеть, чтобы после было с чем сравнивать, — и сказано это было человеком незлым, толковым и по существу дела совершенно правым.

— Русскому скажем? — спросил он погодя.

Генерал повернулся к нему всем корпусом, будто услышал несуразицу.

— Зачем?

— Он ведь нам сказал. По-своему, но сказал. В декабре не отпирался и не хвастал — показал и замолчал; и мы с тех пор живём под этим молчанием.

— Вот пусть и он поживёт.

Он не ответил. По своей логике генерал был безупречен, а другой логики под рукой не нашлось. Но дальше пошло само, помимо воли, как идут мысли у невыспавшегося.

Сказать — значит показать. Показать значит немедля быть спрошенным: сколько. А на этот вопрос, единственный, который что-нибудь весит, придётся либо солгать, либо промолчать, потому что до октября у Соединённых Штатов нет второй сердцевины. Ни одной — вот сейчас, наутро после величайшего дня их науки: чулан пуст, и всё, чем держава располагала, только что осело зелёным стеклом посреди Нью-Мексико. А держава третий месяц воюет.

Стало быть, промолчат. Решать не ему, но решат так, и возразить будет нечем: он и сам на их месте решил бы то же. Промолчат и станут делать вид, что за молчанием — полный склад.

И тут одно легло на другое так ровно, что он даже приостановился.

Русский в декабре показал однажды и больше не показывал ни разу, не грозил вслух ни единым словом, а просто снял с турка тёплый берег и замолчал. Восемь месяцев это молчание читали как силу. А выходит, что молчат одинаково и тот, у кого полон чулан, и тот, у кого пусто, и со стороны их не различить ничем; и завтра он сам, слово в слово, станет молчать из точно такой же пустоты. Читал в чужом молчании силу — потому что был слаб и мерил по себе.

Ему ведь это и сказали. В апреле, в двух фразах, человек, тридцать лет считавший чужие деньги. Он тогда кивнул и запомнил как ловко сказанное. Понял только теперь.

К полю подъехали после полудня — не пешком, а в танке со свинцовой обшивкой, потому что счётчики на подходах трещали так, что спорить с ними никто не стал. Он смотрел в смотровую щель, и смотреть было не на что: ни развалин, ни обломков, ни воронки в том виде, в каком её рисуешь себе по фронтовым снимкам. Плоская зелёная плешь шириной шагов в восемьсот, гладкая и блестящая под высоким солнцем, будто кто-то остеклил пустыню.

Кусок ему подняли к вечеру, с самого края поля, длинными щипцами; промерили, подержали и подали уже как вещь, а не как след. Спёкшееся зеленоватое стекло, ноздреватое, всё в мелких пузырьках. Такого не выдует ни один стеклодув, потому что надо, чтобы земля сама на секунду сделалась жидкой.

Он держал его на ладони и уже знал, где видел это прежде.

В турецкой папке, той, что собирали для покойного президента по всем каналам — через Берн, через шведов, через кого пришлось, — среди сотен обрывочных, перепуганных, неверных строк была одна, которую он с тех пор помнил наизусть, потому что она одна была написана про вещество, а не про страх: что в середине, там, где стоял город, камень оплавился и застыл зеленоватым стеклом.

Восемь месяцев он шёл по этой строке. И вот наконец нагнал её — в том единственном смысле, в каком мог: нынче у него на ладони лежало то же самое, что в декабре осталось на месте чужого города.

Глава 30

Берия приехал в третьем часу ночи, и уже по тому, как он вошёл — не торопясь, но и не медля, с той ровной повадкой, которую держал только для новостей, которых нельзя ни отложить, ни выкрикнуть, — Сталин понял, о чём будет доклад, прежде чем на стол легла папка.

Он ждал этой папки давно. Не даты, которой не знал, а того, что в ней лежало: рано или поздно за океаном должны были довести своё до конца, и всё, что он мог, это успеть чуть раньше. Он успел. Теперь очередь была за ними, и вот она подошла.

— Испытали, — сказал Берия, садясь. Не «здравствуйте», не «товарищ Сталин» — они были одни, вернее, скоро должны были стать вчетвером, и предисловия оставались для чужих. — Позавчерашней ночью. Пустыня на юго-западе, штат Нью-Мексико. Подрыв на башне, перед рассветом.

— Сработало?

— Сработало. Наши люди дали первую оценку по свету и по звуку, до приборов. Не меньше расчётного, вероятно — выше. Плутониевая схема, обжатие. Та, что мы знаем.

Сталин отметил про себя, без