Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

Он был высок, широк, сед и с большим пузом, которое не скрывал даже дорогущий пиджак.

Вдоволь наобнимавшись и похлопав старого друга по плечам, хозяин кабинета изволил обратить внимание и на меня.

— А это Сережка? Ого-го, какой здоровенный стал! Как вымахал-то! Сколько лет прошло! — Он крепко пожал мою руку и закручинился. — А ведь помню тебя еще таким маленьким, в синих шортиках и розовых колготках! Ты еще тогда на барабане стучал и стих рассказывал про дядю Степу. Помнишь?

Я не помнил, но на всякий случай кивнул. Ведь на кону стояла моя будущая карьера, и я готов был, если потребуется, и стих про дядю Степу повторить, и даже сыграть на барабане.

К счастью, у Леонида Ксенофонтовича было много работы, о чем ему недвусмысленно сообщила пухленькая секретарша — хмурая крашеная блондинка лет тридцати пяти, которая неодобрительно принесла нам чай, пару лепестков лимона на блюдечке, шоколадные конфеты и начавшее каменеть печенье в вазочке. Видимо, из запасов для обычных визитеров со дна табели о рангах.

— Помню! — свирепо огрызнулся Леонид Ксенофонтович и, когда она ушла и закрыла дверь, пожаловался: — Нигде спокойствия нет! А как же я, Колька, хочу вырваться к тебе на дачу, на рыбалку, ты даже не представляешь!

— А мы недавно с Веней там были… — начал рассказывать Серегин отец, но вспомнил, видать, чем все закончилось, и оборвал себя на полуслове. Он все еще переживал и чувствовал себя виноватым за криз дяди Вени.

Леонид Ксенофонтович не обратил на такие мелочи абсолютно никакого внимания, потому что зажегся мечтой и минут десять рассуждал, как бы они славно ловили щуку, если бы он приехал к Серегиным родителям на дачу.

По этому поводу они выпили по пятьдесят граммов коньяка, а потом еще по пятьдесят, когда начали вспоминать студенческие денечки.

— И главное, Швабра наша заходит такая в анатомичку, а Федька ей и говорит… — захлебываясь от смеха, вспоминал Леонид Ксенофонтович.

Я молчал, а Николай Семенович временами поддакивал. Больше от нас ничего и не требовалось.

Наконец, они бахнули еще дважды по пятьдесят, прелюдия была на этом вроде как закончена, и Леонид Ксенофонтович изволил перейти к основному вопросу.

Николай Семенович слегка покраснел, глаза заблестели — двести граммов коньяка на голодный желудок давали о себе знать. Я мысленно прикинул, сколько ему еще можно, и решил, что пора сворачивать застолье. А еще понял, почему он приехал сюда на автобусе. Обратно я его посажу на такси, чтобы без приключений.

— В Марий Эл, говоришь, — глядя на меня и задумчиво пошевелив нахмуренными седыми бровями, проговорил Леонид Ксенофонтович. — А ты точно именно туда хочешь, Сережа? Сразу предупреждаю — места глухие и заработки очень низкие. Я могу, если что, даже в Набережные Челны тебя закинуть. Хочешь?

— Туда, в Марий Эл, — настойчиво сказал я. — На все готов ради науки.

— Во, Колька! — засиял Леонид Ксенофонтович. — Как красиво сын твой сказал! Прямо за душу взяло. Какого орла вырастил! Давай еще по пятьдесят?

Они дали еще по пятьдесят, и я уже забеспокоился, что сейчас пойдут песни и до сути вопроса дело вообще не дойдет. Но нет, Леонид Ксенофонтович был тертый калач, и с пути истинного его бы даже цунами не сбило.

— Ну ладно, Епиходов-младший, Марий Эл так Марий Эл, — вздохнул он и задумался. — Есть одно неплохое местечко. В Морках. Это райцентр. От Казани по прямой семьдесят два кэмэ, по дороге — сто двадцать. Поедешь?

— Поеду, — сказал я, хоть и не понял, в чем тут подвох.

Но спрашивать не стал. На месте разберусь.

На том и порешили. Леонид Ксенофонтович позвонил куда надо и кому надо, и уже через несколько минут мы с чуть покачивающимся и раскрасневшимся Серегиным отцом покинули здание Минздрава РТ.

— Сынок, сейчас куда? — спросил Николай Семенович чуть заплетающимся языком, но абсолютно счастливый.

— Ты как? — спросил я.

— Огурец! — заявил тот и браво выпятил грудь.

— Тогда пошли на соседнюю улицу, — сказал я. — В торговый центр.

— Зачем?

— Матери хочу подарок сделать, — ответил я.

— Но у нее день рождения весной, — задумался Серегин отец. — И до Нового года далеко еще.

— А я хочу просто так, без повода, бать, — отмахнулся я и потащил деморализованного Николая Семеновича в торговый центр.

Он бы и рад был сопротивляться, но в таком состоянии мой призыв воспринял как приключение. К тому же возможность провести время с сыном для него дорогого стоила.

Еще раньше я обратил внимание, что у мамы Сереги старые, советской штамповки золотые сережки. Кольца и браслеты покупать женщине в возрасте — это разве что на какие-то выходы, у многих уже суставы на пальцах не позволяют долго носить украшения. А вот сережки — они и в Африке сережки. И плюньте в глаза тому, кто скажет, что для пенсионерки это тьфу и ерунда. Двадцать лет девушке или семьдесят, а внутри она все та же девочка, которая хочет быть красивой.

Мы долго бродили по ювелирным бутикам, пока я не выбрал для Веры Андреевны золотые серьги-подвески с изумрудами. Под цвет глаз. Не слишком тяжелые, но изысканные. У Беллы точно такие же были. Я лично дарил.

— Они же дорогие, — пробормотал Николай Семенович при виде цены.

— Это же для мамы, бать, — сказал я. — Ну ты чего?

— А деньги откуда?

— Ну ты даешь! Я же не прохлаждаюсь, бать! — Тут мне пришлось немного приврать. — Массажи делаю, там, знаешь, какие деньги платят? О-го-го! Плюс БАДами хорошо расторговался, оптом продал годовую норму, мне премию выписали!

— Да? — Его глаза засияли, старик улыбнулся так широко, что мне слегка стыдно стало за эту полуложь-недоправду. — Молодец, сынок! Молодец!

А потом, не сдержав эмоций, замолчал и отвернулся к витрине, делая вид, что разглядывает цепочки.

Самому Николаю Семеновичу я купил новые очки в хорошей оправе — у него были дешевые, стекла постоянно вылетали.

— Сынок, ну что ты… — Он попытался отмахнуться, но голос дрогнул, и он не договорил.

А потом я потащил его покупать ноутбуки — себе и ему. Еще на даче он обмолвился, что мечтает смотреть старые фильмы, новые сериалы и, вообще, читать, что в