Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

— Да, — слегка улыбнувшись, сказала Костромина. — Напишите заявление на снятие. Сумму ставьте четыре миллиона, если в кассе чуть меньше — выдадут, сколько есть.

Я написал, она отсканировала.

— Спуститесь в кассу номер три. Назовете фамилию, покажете паспорт. Я уже передала.

Я встал и посмотрел ей в глаза.

— Спасибо, Ольга Витальевна. Если когда-нибудь понадобится консультация по здоровью — звоните. Номер у вас есть.

— Учту. — Она едва заметно улыбнулась. — Всего доброго. Скажите там следующему — пусть заходит.

Я спустился на первый этаж.

В кассе номер три сидела пожилая женщина с усталым лицом. Я назвал фамилию, протянул паспорт. Она молча кивнула и начала отсчитывать деньги.

— Три миллиона восемьсот сорок тысяч, — сказала она ровным голосом. — Пересчитайте.

К сожалению, деньги выдали тысячными купюрами, так что пачек вышло много. Я пересчитал. Тридцать восемь пачек по сто тысяч, все верно. И сорок тысяч купюрами по пять.

Сложил все свое богатство в предусмотрительно прихваченный рюкзак — он сразу потяжелел килограмма на четыре, словно туда засунули пару кирпичей. Молния с трудом застегнулась.

На счету осталось еще около пяти с половиной миллионов. Лежат себе, никуда не денутся. Можно будет переводить, оплачивать, а если понадобятся наличные — заказать заранее.

Я вышел из банка на Баумана и остановился на крыльце, улыбаясь солнышку, которое било в глаза.

Морозный воздух пах выхлопами и свежестью одновременно, а мимо шли люди — кто-то спешил, кто-то брел нога за ногу, кто-то разговаривал по телефон, а я стоял с почти четырьмя миллионами в рюкзаке и думал о том, что какой-то месяц назад был должен бандитам, банку, соседям и суду; квартиру могли отобрать в любой момент, работы не было, а жизни оставалось девять дней.

Сейчас… все налаживалось. Бандиты стали союзниками, суд выигран, кредит закрыт, а на счету есть деньги… но недолго. Возможно, именно потому Вселенная и помогла мне относительно беспроблемно получить эти деньги, что знала: я не собираюсь их тратить на себя.

Поправив лямку рюкзака, я крепко ухватился за нее и зашагал к кофейне напротив. До встречи с Игошиным оставалось полтора часа, так что можно было позволить себе минутку передышки.

В кофейне, пока не спеша и с наслаждением пил крепкий ароматный кофе, я прикинул что к чему.

Итак, на руках у меня есть примерно девять с небольшим миллионов.

То, что они у меня не задержатся — это однозначно.

Во-первых, это было решено еще тогда, когда отправлял сам себе эти деньги, пять миллионов я разделю и отдам детям — Сашке и Марусе. Еще не знаю точно, как именно, но, когда мы встретимся на годовщине Беллы, отдам. Скажу, что это доля Сергея Николаевича с гранта. Конечно, Маруська может проверить, но что-нибудь придумаю.

Еще один миллион раздам родственникам тех трех пострадавших пациентов. Да, это не я их убил, в смысле, не Сергей, но раз оказался замаран — людей нужно поддержать. Разделю миллион на троих. Это будет правильно.

Хоть так я смогу искупить чужую вину. Или свою? Черт, уже и не разберешь.

Остается около трех миллионов, и вот на эти деньги мне нужно:

1. Сделать ремонт в квартире Серегиных родителей.

2. Купить им новый холодильник, телевизор и отцу ноутбук. Еще бы и мебель обновить, но это уже говорить надо.

3. Сделать ремонт в своей квартире и обновить мебель. Купить хотя бы ортопедический матрац. И ноутбук себе для работы тоже надо. Обязательно.

4. Купить Степке и Танюхе подарки — не сувениры, а нормальные подарки.

5. Оплатить услуги Караянниса.

Караяннис, кстати, прислал счет на оплату, и, по его меркам, дал мне хорошую скидку «по знакомству». Но вышло все равно дорого, чуть больше двух сотен тысяч.

А еще же Валера!

Интересно, останутся ли у меня хоть копейки с этих денег, чтобы доехать до Марий Эл?

Глава 16

Полдень выдался промозглым и сырым. Казалось, влага пробиралась под куртку и оседала на коже мелким неприятным налетом.

Я стоял у административного здания на Бутлерова, разглядывая типичный образец позднесоветского функционализма с оттенком усталого достоинства, какое бывает у отставных полковников. Вроде и служил хорошо, но дотянул лишь до полкана.

Штукатурка местами потрескалась, но фасад явно подновляли, и теперь он выглядел как пенсионер в парадном костюме, который надевают раз в год на День Победы. Широкие окна тускло поблескивали, отражая низкое небо, а у входа топтались курильщики в расстегнутых пиджаках, которые выпускали облачка дыма и пара в холодный воздух. Одним словом, Министерство здравоохранения Республики Татарстан.

Отец Сереги приехал на автобусе, не на машине. Я невольно отметил, что он сегодня при полном параде — затянутый в старенькое, но аккуратное пальто. Его седые усы топорщились по-особенному торжественно, а в руках он нес пакет, в котором угадывались очертания стеклянной банки.

— Давно ждешь, сынок? — спросил он, пожимая мне крепко руку.

— Не-а, — соврал я, хотя приехал на полчаса раньше, чтобы не опоздать.

Отец окинул здание взглядом, в котором читалась смесь почтения и застарелой неприязни к бюрократическим структурам.

— Ленька там, на третьем, — сказал он, понизив голос. — Мы с ним еще в мединституте… Ну, ты знаешь. Это у них новое здание, раньше на Островского сидели…

Я кивнул, хотя знал немного. Из обрывочных рассказов выходило, что Леонид Ксенофонтович и отец когда-то вместе учились, потом их пути разошлись: один ушел в чиновники, другой осел бухгалтером в той самой больнице, откуда меня недавно с треском выперли.

— Варенье взял. — Отец приподнял пакет. — Мамино, из крыжовника. Ленька его с детства любит.

Я посмотрел на банку с мутноватой зеленоватой массой и подумал, что в моей прошлой, московской жизни подобные подношения чиновникам выглядели бы как издевательство. Но здесь, похоже, бабушкино варенье было чем-то вроде визитной карточки, знаком принадлежности к определенному кругу, где люди еще помнят друг друга не по должностям, а по тому, кто с кем за одной партой сидел.

Мы вошли в святая святых, оставили данные на проходной, и нам по телефону вызвали провожающего — тощего клерка с выхолощенным и бумажным лицом. И вот так, то ли под конвоем, то ли с эскортом, мы, как важные персоны, поднялись по застеленной кроваво-алым ковром широченной лестнице на третий этаж, где и обитал вышеупомянутый Леонид Ксенофонтович.

— Колька! Заходи, друг! — широко расставив руки, словно мужик, который показывает размер пойманной