Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

в зеркале и продолжая неторопливо мыть руки. Он был по-чеховски безупречен: каждая складка на темном костюме, каждый волосок в чуть седеющих висках, холеное лицо. Эдакий человек-в-футляре. Интересно, знает ли он, что я знаю о нем и его гопниках?

— Хотя, конечно, — Наиль сделал демонстративную паузу, словно подбирая точное слово, — всегда немного жаль, когда профессионал вашего уровня опускается до… хм, реквизита в рядовой семейной драме.

И улыбнулся. Гримаса соответствовала его образу — стерильная и холодная.

— Вы это к чему, Наиль Русланович? — спросил я равнодушным тоном не оборачиваясь.

— К тому, Сергей Николаевич, что я искренне восхищаюсь вашим профессионализмом. И мне, как человеку, ценящему настоящие таланты, больно наблюдать, как этот талант используют втемную. Вы ведь понимаете, что все происходящее, — он кивком указал в сторону зала, откуда доносился приглушенный гул, — не более чем театр обиженной женщины? А вы в этой постановке — герой-любовник второго плана. Когда спектакль закончится, вас попросту выбросят за ненадобностью. Как отработанный материал. И весьма вероятно, что без какой-либо компенсации.

Он сделал шаг ближе, понизив голос до конфиденциального шепота.

— Поверьте моему опыту: я веду дела Виталия Аркадиевича не первый год. Мне известны все финансовые потоки этой структуры. И могу заявить со всей ответственностью: через полгода от компании, акциями которой вас сегодня так щедро «одаривают», останется лишь красивый логотип на дорогой бумаге. Вы рискуете своим временем, репутацией, в конечном счете — профессиональным именем ради мыльного пузыря. Это нерационально, Сергей Николаевич. Непрофессионально. Давайте решим вопрос цивилизованно: вы переуступаете мне свою долю прямо сейчас, получаете справедливую компенсацию и избавляете себя от излишних хлопот. Поверьте, сумма будет достойной — я гарантирую, что в старости вы точно не будете нуждаться.

Я наконец повернулся к нему, медленно отматывая бумажную салфетку из диспенсера. Система, которая тихо работала фоном весь вечер, выдала мне его эмоциональное досье: педантичный карьерист. А еще в нем тлел тщательно спрятанный страх. Не перед тюрьмой, а перед потерей статуса, возможным пятном на безупречной репутации. В общем, Наиль давно заменил совесть на карьерные перспективы. Хотя это и так было понятно, безо всякой Системы. Просто подтверждение.

Что ж, пора менять тон.

— Наиль, — сказал я тихо, тщательно вытирая руки. — Ты берега попутал. Я тебе не театральный реквизит. И не мальчик на подхвате.

Он вспыхнул, но взял себя в руки и приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Ты сейчас ведешь себя как паразит, который травит собственного хозяина. Когда хозяин сдохнет, сдохнешь и ты. Но ты об этом не думаешь, правда?

— Это к чему? — вспыхнул Наиль.

— К тому, что стоит мне слегка пожаловаться Алисе Олеговне, как ты вылетишь отсюда с голой жопой. С фаворитами хозяек надо дружить, Наиль. Запомни на будущее.

На его лице впервые дрогнула маска. В уголках глаз собрались тонкие морщинки непонимания и раздражения.

— Очень колоритная аналогия, но…

— Без всяких «но», — перебил я и швырнул использованную салфетку в урну. — Не перебивай! Так вот, я тебе скажу, что в организме, где хозяйничают такие, как ты и твой клиент Виталий Аркадиевич, всегда начинается некроз. Сначала в мелких сосудах — доверии, потом в более крупных — профессиональной репутации, и, наконец, отказывают главные органы. Никакие одиннадцать процентов тут не помогут.

Выпрямившись, я посмотрел ему прямо в глаза. Там явно мелькнула паника.

— Так что советую не путаться у меня под ногами. Пока просто советую…

Я сделал шаг к выходу. Он машинально отступил, пропуская меня. Его тщательно продуманный план — посеять сомнение, унизить, поставить на место — дал сбой.

— Подумай о своей карьере, Наиль, — бросил я уже из двери не оборачиваясь. — Ты ее уже почти профукал и слил.

Дверь закрылась за мной, оставив его одного в гулком пространстве.

А в коридоре меня уже ждала Алиса Олеговна.

— Слушай, я тут подумала… А все-таки здорово, что ты мне это сказал, — усмехнулась она. А раз так, ты не можешь не быть свидетелем. Пошли! Сейчас будет большой бада-бум! Тебе понравится!

— Что ты задумала? — спросил я, но она не ответила, только расхохоталась, слегка безумно.

И так, босиком, держа в руках свои тесные хрустальные туфли, пошла вперед, потащив второй рукой меня за собой. Недоумевая, что же она задумала, я шел следом.

Наконец мы добрались до зала, где толпились гости — не все, но довольно много.

— Тем лучше, — заговорщицки шепнула Алиса Олеговна. — Нам нужны свидетели. Много!

В этом же зале находился и ее бывший муж Виталий со своей Николь. При виде нас он резко отвернулся к окну, а его пассия хищно поджала губы и высоко вздернула подбородок.

Алиса Олеговна, улыбаясь, громко обратилась к гостям:

— Ну что, дорогие, как вам нравится эта вечеринка? Как отдыхаете? Я надеюсь, что вы все хорошо проводите время!

— Бывало и лучше, — с ледяной улыбкой отрезала Николь и широко заулыбалась. — Мы с Виталием собираемся на вечеринку Армани Приве в Бурдж-Халифе в Дубай. Вот там действительно шик-пати.

— Сомневаюсь, — зло хохотнула Алиса Олеговна.

— В чем сомневаешься? — бросила полный превосходства взгляд на нее Николь. — Через пару дней поедем!

— Вряд ли, — покачала головой Алиса Олеговна, явно сдерживая себя, чтобы раньше времени не замурлыкать. — Ты, дорогая Николь, глубоко ошиблась, когда решила, что все деньги и счета принадлежат Виталию, как и «фабрики, заводы, пароходы». Они мои. Это все заработала я! Я! А Виталий — бывший учитель физики, которого я нашла под Одессой. Представляешь, он там ходил по пляжу в линялых шортах и панамке из газеты, продавал бычки и креветки. А я увидела его и забрала с собой. Поэтому все, что тебе теперь остается, — это приносить ему на ночь стакан кефира и следить, чтобы он вовремя сделал клизму. И никакого Дубая у вас не будет. Потому что все счета — мои, и я их час назад заблокировала. Можешь проверить.

Она мило улыбнулась и проворковала:

— Но любовь — это любовь. Да, Николь? С милым ведь рай и в шалаше, правильно сказал классик? — Она усмехнулась. — Что, не знаешь, о ком речь? Это сказал Николай Михайлович Ибрагимов — поэт, педагог, один из создателей Казанского общества любителей отечественной словесности и профессор Казанского университета. Кстати, он не только про милого и шалаш написал стихотворение, но и