Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

до некроза вряд ли дойдет, если только у тебя нет диабета или проблем с сосудами, но вот воспаление мягких тканей вполне реально. Так что, если хочешь сохранить способность ходить завтра, советую сменить обувь на что-то поудобнее.

— Зато ты сам видел, как Есению перекосило от зависти! — радостно хихикнула Алиса Олеговна. — Только ради этого стоило их надеть. А ведь их еще Николь и Эрика не видели!

— Пообещай, что после того, как ошеломишь Николь и Эрику, ты сразу же переобуешься в домашние тапочки? — тоном строгого дядюшки потребовал я, и во взгляде Алисы Олеговны мелькнула признательность.

— Николь — это новая подруга моего бывшего мужа, между прочим. Точнее, любовница, — отстраненно заметила она. — И перед ней я уж точно никогда домашние тапочки не надену.

— Так ты и ее пригласила? — удивился я.

— Ну да! И ее, и бывшего мужа тоже! — широко улыбнулась Алиса Олеговна и обвела рукой цифровую панель на стене напротив, где на фоне черного микрокосма медленно и холодно пульсировали звезды. — Иначе ради чего вот это все? Куча денег на ветер и пытка в тесных туфлях.

— Ради себя? — предположил я.

— Ой, Сережа, я и так прекрасно знаю, кто я и что я, — усмехнулась Алиса Олеговна.

Она со вздохом натянула хрустальные туфли обратно на свои многострадальные пальцы, поморщилась и весело сказала:

— Ладно, передохнули — и хватит! Пошли быстрее! Я обещала тебя познакомить с советом директоров!

Она вскочила, словно только что не страдала от боли, и мы пошли.

Направились мы обратно в футуристическую нишу, но куда-то свернули, продефилировали по коридору, еще раз свернули и очутились в огромном, на весь этаж, зимнем саду со смотровой площадкой, с которой открывался потрясающий вид на ночной город.

Алиса Олеговна потянула меня в глубь группы скульптур из металла и стекла, олицетворяющих собой что-то наподобие растений из фильма «Аватар». На площадке, якобы левитирующей за счет оптического эффекта стеклянной платформы, играл музыкант на электронной виолончели.

Я невольно поморщился: звук был глубокий, мощный, вибрирующий, но полностью лишенный каких-либо эмоций и тепла. При этом он обволакивал, словно коконом, и вызывал желание поежиться и заткнуть уши. Даже когда елозят пенопластом по стеклу, и то больше душевности.

В одной из обширных ниш находилась группа из пяти мужчин. Они пили шампанское и что-то тихо обсуждали.

При нашем появлении все разговоры мгновенно стихли.

— Знакомьтесь! — подчеркнуто весело прощебетала Алиса Олеговна. — Это Сергей Николаевич Епиходов. Он врач. И будущий держатель наших акций.

Гости вежливо покивали.

Она принялась мне представлять этих людей по очереди, но имена и улыбчивые лица смешались в один пестрый калейдоскоп. Боюсь, что никого из них я так и не запомнил.

— А теперь я вас бросаю, мальчики! — хихикнула она. — Мне еще других гостей встречать надо. Уверена, вам найдется, о чем поговорить. Не скучайте тут!

И с этими словами предательница сбежала, бросив меня посреди стада снобов.

Воцарилось напряженное молчание.

Мужчины рассматривали меня словно особо отвратительный экспонат в Кунсткамере — так дворовые коты глядят на чужого кота. В свою очередь, я вперился в них. Причем подчеркнуто с таким же выражением, только у меня еще на подхвате был эмпатический модуль, который сдавал мне все их презрение на раз.

Наконец, самый молодой из них, весь такой холеный и породистый, не выдержал, а может, хотел лишний раз самоутвердиться, и, приосанившись, с показным интересом и резиновой улыбкой снисходительно сказал:

— Вы врач? Это, наверное, так благородно — работать с… хм… с реальными людьми… с народом. А мы вот тут все давно и целиком погрязли в акциях, презренных цифрах и многомиллионных сделках. Простой народ, как правило, наблюдаем из окна автомобиля. Но, наверное, ваша практика более… хм… достойна?

Среди гостей прошелестели еле уловимые смешки. Ровно настолько, чтобы не выйти за рамки вежливости и вместе с тем чтобы я их прочувствовал.

У меня на лице ни один мускул не дрогнул.

— Достойна? Да, вы правы. Иногда даже слишком. Когда режешь живую плоть, чтобы удалить опухоль, мир очень быстро перестает быть презренно-цифровым. Он становится горячим, соленым и очень хрупким. А благородство…

Я сделал мхатовскую паузу и обвел жалостливым взглядом застывших мужчин.

— Благородство — это когда ты делаешь это для совершенно чужого человека, которого никогда раньше в глаза не видел и который тебе даже спасибо завтра не скажет. Грубо говоря, спасаешь жизнь за государственную зарплату. Но ты все равно это делаешь, потому что должен.

Холеный поперхнулся на полуслове, и его резиновая улыбка съежилась и потускнела.

И тут к нам подошла пухлая колобкообразная женщина лет под шестьдесят. В темно-бархатном платье и шали ручной работы, однозначно вологодских кружевниц. Она явно не принадлежала к самым красивым женщинам этого шик-пати, но, судя по тому, с каким царственным достоинством держалась, являлась какой-то довольно значимой персоной. Увы, местечковый бомонд я не знал совсем. Впрочем, московский тоже не особо.

— Галина Павловна! — всплеснул пухлыми ладошками стоящий рядышком толстячок и сразу наябедничал: — А мы тут с доктором разговариваем. Новый… соратник Алисы Олеговны.

— Да слышала я, слышала, — усмехнулась она и скользнула по мне рентгеновским взглядом. — Так вы врач?

Вопрос прозвучал царственно, а затем она совершенно по-кухарочьи хмыкнула.

— Хирург, — кивнул я.

— А семья ваша? Тоже врачи? Докторская династия небось?

— Они самые обыкновенные служащие, — все еще вежливо ответил я.

— А вы почему в бухгалтеры не пошли? — продолжила допрос она.

— Кому-то же надо спасать жизни людей, — натянул ледяную улыбку я.

— Чувствуете себя спасителем? — не повелась она.

Разговор набирал обороты. Остальные стояли, затаив дыхание. Я понимал, что сейчас идет тест на принадлежность к касте, определение по типу «свой-чужой». И это меня здорово злило.

Поэтому на ее последний вопрос я просто чуток пожал плечами и снисходительно усмехнулся, мол, понимай, как хочешь.

Даме это не понравилось, и она, машинально дернув за нитку жемчуга стоимостью как половина этого пентхауса, сказала, еле удерживая нейтральную маску на ухоженном лице:

— Дорогой, миссия ваша, конечно же, вызывает у всех восхищение. Это так трогательно. Но скажите, а какой благотворительностью вы занимаетесь? Может, вы входите в благотворительные комитеты нашего города? Или вас интересует только ковыряние в кишках?

Сбоку хохотнул холеный.

Все ждали моего ответа, и я сказал:

— Моя миссия — это