Дикое поле - Ник Тарасов

контролировали всё, от выдачи пайков до доступа к воде. И люди, видя, что моя диктатура уксуса и кипятка даёт результат, понос прекращается, лихорадка спадает, друзья перестают умирать, принимали эти правила беспрекословно.

Идиллия «военного коммунизма» рухнула в полдень пятого дня карантина.

Дверь резиденции Орловского, которая была заперта наглухо всё это время, приоткрылась. На крыльцо выскользнул один из рейтар — старший охраны, Андрей. Вид у него был помятый, лицо бледное. Видно было, что сидение взаперти с паникующим барином выматывает похлеще строевой подготовки.

Он, стараясь не касаться перил и опасливо оглядываясь на мои бочки с щелоком, направился прямиком ко мне. Я в это время инспектировал котел с травяным отваром на кухне харчевни и видел его из открытой задней двери.

— Десятник, — буркнул рейтар, не подходя слишком близко. — Атаман велит.

— Чего велит? — спросил я, не отрываясь от процесса помешивания варева огромным черпаком. — Руки помыть? Так ведро у крыльца стоит.

— Не паясничай, Семён, — скривился Андрей. — Филипп Карлович требует прислать ему трёх казаков. Из тех, что поздоровее. И чтобы вид имели опрятный.

— Зачем? — я перестал мешать и упёр черпак в дно котла.

— Для услужения. В доме прибрать, воды свежей питьевой натаскать, кадку для мытья хозяйского тела в сенях приготовить… ну, сам понимаешь. Атаман брезгует, когда вокруг зараза гуляет. Говорит, в избе душно и грязно, обслуживание неподобающее. Ему удобство и чистота нужны для мыслей государственных.

Я медленно перевёл взгляд на рейтара. Вокруг нас начали собираться люди. Все затихли.

— Удобство, говоришь? — переспросил я громко, чтобы слышали все. — Обслуживание?

Рейтар переступил с ноги на ногу, чувствуя, как сгущается воздух.

— Ну да. Приказ такой. Давай людей, Семён. И побыстрее. Филипп Карлович ждать не любит.

В моей голове щёлкнул предохранитель.

Три здоровых бойца. В тот момент, когда каждый человек на счету, когда мы вытягиваем людей с того света по одному, он требует превратить боевые единицы в лакеев, чтобы они намывали его драгоценное тело, рискуя подхватить заразу в его же душной избе?

— Нет, — сказал я спокойно.

Рейтар моргнул.

— Чего «нет»?

— Людей я не дам. Передай своему барину: пусть сам себе воду носит и же́пу моет. Или ты ему помоги, раз при высоком чине. — с усмешкой ответил я Андрею, вспоминая мемное слово «же́па», написанное ещё в конце 2000-х однажды в чате с девушкой (позже слитом) каким-то малограмотным Валерием и мгновенно распространившееся онлайн по стране.

Толпа за моей спиной глухо загудела.

— Ты что, белены объелся, десятник⁈ — взвился рейтар, хватаясь за рукоять палаша. — Это бунт⁈ Это прямой приказ государева человека!

— Это не бунт, — я шагнул к нему решительно, и рейтар невольно отшатнулся, увидев мой взгляд. В нём не было чего-то вроде страха перед чином. В нём был только холодный расчёт человека, который перестал играть в поддавки. — Это изоляция. Санитарная зона, если по-учёному. Здесь нет здоровых для услужения. Здесь есть выжившие для обороны. Вас там целый отряд, вот и помогайте наказному атаману.

Я бросил черпак в котел позади меня, брызги кипятка разлетелись во все стороны, и, не оглядываясь, пошёл мимо Андрея прямо к избе Орловского.

Бугай и Захар, находившиеся поблизости, молча переглянувшись, двинулись за мной. Толпа, подумав секунду, потекла следом. Угрюмая масса людей в грязных рубахах, от которых пахло потом, болезнью и уксусом.

Я подошёл к крыльцу резиденции и остановился.

— Филипп Карлович! — гаркнул я так, что вороны сорвались с частокола. — Дело есть! Выйди, поговорить надо!

Тишина. Дверь не шелохнулась.

— Выходи, наказной атаман! — поддержал меня Бугай своим басом. — Или мы дверь высадим, чтоб проветрить твои хоромы!

Замок лязгнул. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели показался напомаженный ус и испуганный, но надменный глаз Орловского. Платком он прикрывал нос.

— Что за сборище? — прогнусавил он через ткань. — Где люди, которых я требовал? Почему здесь эта… ватага?

— Людей не будет, — отрезал я, задирая голову. — Ни сегодня, ни завтра.

— Как ты смеешь, смерд? — голос Орловского сорвался на визг. — Я здесь власть государева! Я представляю Москву! Приказ мой по закону! Я требую обеспечить мне условия! Я не намерен прозябать в грязи из-за вашей лени!

Он попытался открыть дверь шире, чтобы явить нам своё величие, но увидел за моим плечом десятки злых, измождённых лиц. Увидел Захара с его боевым протезом. Увидел Бугая с топором за поясом. А потом — и Прохора в фартуке и с огромным ножом мясника, которому не хватало только пирамиды на голове, как у Пирамидоголового из Silent Hill, для полного колорита.

И величие сдулось, как проколотый бурдюк.

— Слушай меня внимательно, барин хороший, — сказал я тихо, но в повисшей тишине каждое моё слово падало, как камень. — Здесь теперь не Москва. И не приказная изба. Здесь — больничное место. И мертвецкая.

Я поднял руку, показывая свои пальцы, разъеденные щелоком до красноты.

— Здесь не чин командует, а медицина. Здесь смерть ходит, и ей плевать на твою грамоту с печатью. Твой приказ здесь больше ничего не стоит, если он не помогает выжить.

— Я тебя повешу… — прошипел Орловский, но в его голосе было больше отчаяния, чем угрозы. — Я вас всех… под расправу государеву…

— Повесить успеешь, если доживём, — перебил я его. — А сейчас — ступай прочь со своими прихотями. Хочешь жить — мой руки, кипяти воду и сиди смирно. Хочешь прислуги — у тебя есть отряд рейтар. Мои люди — воины, а не служки в дешёвом кабаке. И ни один здоровый казак не переступит твой порог, чтобы тереть тебе спину и скрести пятки пемзой.

— Ты… ты понимаешь, что говоришь? — он вцепился в косяк двери пальцами.

— Понимаю. Я говорю, что власть сменилась, Филипп Карлович. Временно. До выздоровления.

Я развернулся к толпе.

— Мыть руки! — рявкнул я. — Очередь не задерживать! Кто без обработки к чану полезет — ложкой в лоб получит!

И произошло то, чего Орловский боялся больше всего.

Казаки не бросились защищать «священную особу» государева посланника. Они не испугались его угроз. Они… громко рассмеялись. Где-то в задних рядах кто-то хмыкнул, потом засмеялся Степан, а за ним раскатисто, гулко захохотали Бугай и Прохор. Смех был презренный, облегчающий, смех людей, которые поняли: король-то