Дурак. Книга 2 - Tony Sart

событиям той ночи, тоской тянуло у парня. Словно не мог он себе простить, что не сдержал буйную девку, дал нырнуть в щель Пограничья. И ведь сам себе твердил, что никак не мог он уберечь девицу, не успел бы, не смог, а все толку мало было. Корил себя, перебирал в памяти прошлое. Может, сказал что не так, может, где промедлил. Дядька, видя, что парня гложет совесть, по-свойски, по-дядьковски пару раз опускал широкую мозолистую ладонь на плечо мальца, хмыкал что-то неразборчивое, и от этого немного да становилось легче. Но ненадолго.

Потому в последние дни их странствий, когда уже вышли они в дикие поля, больше похожие на степи, когда жухлые травы из конца в конец колыхались морем, лишь разрезанные шрамом дороги, был молодец хмур и молчалив. А может и не только в молодухе воительнице было дело. Может, боялся он сам себе признаться, что все чаще удаль молодецкая, лихая, сменялась в нем где раздумьями, а где и испугом. Не за себя, так за дядьку. Или же страхом неведомого. Страхом себя. Прав был бирюк, указав, будто как в воду поглядел парень — ведь, окажись на месте варяжки он былой, тот, что бежал в ночи из острога, от горячего спора давший клятву непосильную, разве не шагнул бы он без раздумий в немую серость трещины? Даже ни мига бы не сомневался. Точно также, как нырнула девица. И вот тогда вставал за плечом другой вопрос. Молчал, глядел в затылок с усмешкой: а теперешний ты, истаскавшийся по миру, побывавший на краю, готовый умереть, готовый послушно идти за той девчушкой через поле, уже раз попрощавшийся с верным дядькой, ты нынешний шагнул бы вот также? И все ниже клонил голову парень, а вопрос за плечом хмыкал: «Вот то-то же!» и брел следом.

— Я пойду, дядька, — много погодя вновь заговорил юноша, когда все же людской поток начал иссякать, почти полностью влившись в чащу. — Чую, надо. Может, за девку помолчу. Ты, знаю, это дело не жалуешь. Ты пока в деревне обожди где в тенечке, коль хочешь.

Бирюк коротко кивнул, будто только того и ждал и, перекинув копье на загривок, как коромысло, неспешно потопал вверх по холму. Отер немного поглядел вослед другу, после чего двинулся за последними припоздавшими селянами к перелеску.

К погосту.

Лес, куда направлялся народ, оказался не таким уж и чахлым. Редкие молодые деревца теснились небольшой полосой, и буквально в нескольких сотнях шагов виднелся уже мрачный многовековой ельник, вставший стеной. Было то еще удивительнее, потому как в южных предстепьях почти не встречалось густых чащ, что уходили на многие версты вглубь. Так, лишь небольшие островки среди моря трав, в которых даже и неведомо, были ли свои лешие. Там бы и какой завалящий попутник справился или и того меньше. И все же диковинный сей лес был тут, стоял стеной как ни в чем не бывало и дела ему не было до уклада природного и до удивления одного пришлого юнца. Местных это тоже никак не тревожило, хотя… на то они и местные. Обычно все привычно, коль прожил там всю жизнь. Этак можно сколько угодно удивляться каким-нибудь племенам, что живут аж за Хладным Океяном среди вечных снегов в таких далях, что даже волотовы края ближним светом покажутся. Вопрошать у них, мол, да как вы тут в стуже лютой и местах диких обитаете-то, отчего избрали путь такой аль заставил кто? А они пожмут лишь плечами, хмыкнут, да всю жизнь мы так жили, а до того отцы наши и деды. Обычное дело. Так что нечего со своими удивлениями к чужому капищу соваться. Коль есть ельник непролазный посреди степей, значит, так тому и быть.

Размышляя о подобных странностях, Отер неспешно бродил по погосту. Многие семейства уже расположились кто где, разбившись на небольшие группки, и теперь восседали подле торчащих из кочек невысоких домовин, небольших домиках для покойников, что водружали здесь прямо на земле. Некоторые из них были совсем новые, что грубо струганные доски еще не потемнели и не зацвели, а какие-то уж совсем были сгнившими, просевшими и почти утонувшими в переплетении сухой травы. Люди раскладывали гостинцы и шумно переговаривались. Детвора, хоть и немного притихшая, все же нет-нет да и пускалась в догонялки, лихо виляя по погосту. Кто-то уже затянул песню, и ее тут же подхватили от разных концов. Молодец неспешно брел меж домовин, кивал селянам, не обращавшим, впрочем, на него внимания, и слушал монотонный мотив. Слов он не знал, в разных краях приняты совсем уж разные воспевания, но все равно ощущал в них что-то родное, близкое, веяло домом. Вспомнилась тут ему острожная улочка, отчий дом, и стало от этого так тоскливо, что сердце сжалось, а дыхание вдруг сбилось. Юноша присел на ближайший трухлявый пенек и замер. Ему с детства нравились обряды кормления, когда всем острогом люди шли на погосты, поминали предков. Было во всем этом что-то единящее, что скрепляло не только семейство, но и тех, кто давно уже ушел из мира живых. И неважно было, что давно уж не в Лес отправлялись ведогони, а незнамо куда, и что до того, как снести к последнему пристанищу, приходилось рубкой угоманивать мертвеца. То не его ж вина, что душа не нашла покоя и силилась хоть как-то обернуться. В такие дни казалось, что весь люд един, мир полон добра и заботы. Вот и теперь слышал юноша, как от разных домовин доносились речи. Кто-то сказывал усопшим про дела семейные, кто-то веселую байку травил, дабы потешить почившего родича, а кто-то и последними новостями делился. Бабы раскладывали на расстеленных полотнищах снедь, звали неугомонную детвору. Вот так, за трапезой поминальной, песнями да разговорами и пройдет день, а после, вечером, зажгут костры, дабы пригласить покойников погреться.

«Странное дело, — подумал Отер, — давно ведь чтят посиделки у тепла, когда зовут предка ощутить жар живого огня, но в то же время восставшую нежить тем же огнем и гонят, да от нее обороняются. Зыбка грань…»

Он поднялся, неспешно выудил из котомки останки нехитрых припасов, что еще завалялись от подарочка знахарки, и разложил подле одной из древних домовин неподалеку. Была она такая дряхлая, с прогнившей насквозь крышкой, что можно было б заглянуть внутрь, да и не было подле нее никого. Небось или род уж кончился, или покинули края, вот и почивал мертвец уж давно, никем не помянутый. Отер