Дурак. Книга 2 - Tony Sart

но хребет холма словно и не приближался ни на сажень, так и висел вдали. Мерно колыхалась желтая трава полей, укрытая синевой южного неба, щебетали невидимые птахи, и лишь светило все никак не могло выбраться в зенит. Словно что-то не пускало ясно солнышко, держало за лучи там, за горизонтом, мол, придержи бег огненного колеса, отдышись. Дядьке показалось все это смутно знакомым, но давно забытым, выветренным из памяти, однако все никак не получалось уцепить это прозрачное марево воспоминаний. В конце концов охотник мысленно махнул рукой и продолжил подъем.

Старого бирюка все не покидало чувство, будто малец решил улизнуть прочь, побыть наедине с собой. Самому дядьке подобные терзания давно были чужды, душа его очерствела в такие далекие времена, что и не упомнить, но он понимал и уважал метания парня. Молодо, зелено, что тут скажешь. Бирюк припомнил, в какой тоске был Отер в краю волотов, полагая сгинувшим своего спутника, как счастлив был, узнав, что ошибался, и на лице охотника мелькнула тень улыбки. Так, мимолетно, едва заметно. И вроде понятно все было, да все бередила сердце заноза — сильно менялся малец с той самой дурной встречи у разоренного обоза. Сильно и чудно. Что так разбередило парня? Гибель невинных людей? Так, чай, не в сказочном мире живем, где молочные реки, кисельные берега, а самое зло черствый калач на рынке. Нет, с младых ногтей каждый смерть близкую видит, живет рука об руку, обнимает. Что уж говорить, в каждом семействе коль один ребятенок из трех годков до пяти доживает уже радость, так ведь и после приходится… Дядька призадумался, вспомнив, в какую разную пакостную нежить порой оборачиваются малыши, и лишь крепче сжал копье.

Шаг за шагом по пыльной дороге.

Да и после смерти дело обычное упокаивать родича почившего. Это ж раньше было, прямо от раскола, когда первые мертвяки возвращаться почем зря стали, то в новинку и рука не у каждого поднималась зарубить поднявшегося трупаря. Оно и понятно, ведь только вечером отплакали, отрыдали, отгуляли, а теперь вот так и наотмашь топором родную жену, брата, друга, когда вот оно, пред тобой лицо знакомое. Разве что осунувшееся, бледное… Ох, сколько ж тогда люда доброго полегло от рук покойничков. Но ничего, окрепли, очерствели, и ни у кого уж не дрогнет рука, ни на миг промедления не будет после заката в первую ночь погребальную…

Дядька ненадолго остановился, прислонил ладонь ко лбу и долго глядел на застывшее солнце. После закусил ус и побрел дальше вверх по колее.

Все никак не мог нащупать он, понять излома мальца. Гибель близкая? Так не девица медовая, чтобы от такого охать потом да ахать. Всякое бывало еще в Опашь-остроге. Да и после за странствия доводилось им прощаться мысленно с белым светом…

Бирюк перебирал в памяти зернышки прошлого и никак не мог сыскать нужное. Знахарка та бы точно не обидела, да и верил он ей как себе, крепкий долг у старика перед девкой-затворницей был. Неоплатный. Про варяжку белобрысую, что дурной рысью по ночному лесу гасала, дядька даже не вспоминал. Хотя, конечно, было о чем подумать, ох было. Не ладно все там случилось, да неспроста. Ну что за везение такое, что прямо при них вдруг обрывки Пограничья распахнулись, впустили в себя безумную девку и схлопнулись? Явно чей-то умысел! Вот только кто способен на такое, кому подвластно то, за чем все на землях русских охотятся? Даже одноглазой, видать, заказан туда путь, иначе бы не являлась, не строила козни.

Понимал дядька, к чему все ведется, нашептала кое-что знахарка с чаровной полянки, а все же…

Подъем окончился как-то неожиданно, будто налетел, притянул, и бирюк не сразу понял, что стоит теперь на вершине, откуда открывается вид на низину. Взору дядьки предстали бескрайние поля, уходящие в зыбкую даль, точно такие же, как остались за его спиной. Редкие ленты дорог убегали прочь, терялись среди посевов. У подножья, под самым скатом обратной стороны холма, раскинулась деревня. Большая, не несколько десятков подворий, и теперь понятно было, откуда столько народу шло к далекому погосту, однако ж то, что почти сразу разглядел бирюк, совсем никак не укладывалось в один мир с тем мирным шествием людей по дороге, потому как…

Деревню внизу палили.

Страшно и беспощадно.

Многие избы уже полыхали вовсю, где-то только занимались овины и амбары. Можно было разглядеть, как бьются в испуге кони в начинающей тлеть ближайшей конюшне. Поваленные плетни валялись вдоль дорог, оказавшись плохой защитой, и теперь по ним топтались десятки копыт, ломали прутья, втаптывали в сухую землю. Наездники, все низкорослые и сутулые, сидели в седлах будто влитые. Судя по мертвым телам, распластанным то здесь, то там, недолгое сопротивление было уже сломлено, самые отважные или глупые отправились искать путь в Лес, и набежники теперь спокойно объезжали останки урочища. Кто-то деловито заглядывал в распахнутые двери, перегибаясь через круп лошади, кто-то с неслышным хохотом тянул на аркане упирающуюся девку, кто-то метил в соломенную крышу очередным факелом. Дядька тут же разобрал в нападавших степняков: и по повадкам, и по одеждам, обильно отороченным волчьей шерстью, и по низким крепким лошадкам. Люди.

Тело бирюка само рвануло прочь с дороги в высокую траву. Самое дурное было бы сейчас стоят столбом на вершине холма, а потому первым делом надо было схорониться. Бирюк осторожно выглядывал из сухостоя и размышлял. Странное дело выходило — нечего кочевникам в летнюю пору тут делать, совсем нечего. Не сыскать ничего, не расторговались еще деревенские на осенних торжищах, а коль невольников угнать, так то дело гиблое — от Ржавых степей отсюда далече, и с лишними рабами быстро не скрыться. В острог ближайший наверняка уже самый шустрый малец помчал, а потому никак не уйдут от погони. Да и дым пожарища уж точно приметили с соседних урочищ. Южные окраины Руси место лихое, все друг за дружкой глаз держат крепко, не ровен час подтянется ополчение. Однако ж степняки явно не таились, жгли от души, не спеша. Вот взор дядьки зацепился за крайнюю хату, из которой вышел крепкий степняк с кривыми ногами. За собой он тащил за волосы отчаянно сучащую ногами бабу. Следом почти сразу показалось еще два набежника и тоже с добычей — один волок за руки детей годков десяти, мальца и девчонку, второй же тащил на себе бесчувственную девицу, бросив ту через плечо. Степняк на лошади, что дожидался подле дома, судя по осанке и поведению, вожак,