Большой игрок 1 - Эрли Моури

самом деле незнакомка была очень забавна. И столь же красива. Так редко бывает, когда истинная красота может стать причиной смеха. Ее чистое, распаленное до яркого румянца лицо, безусловно было милым; голубые глаза сверкали опасным электричеством, и казалось, сейчас породят разящие молнии; носик бойкой госпожи был по-бунтарски вздернут, а полные губы приоткрыты в готовности выкрикнуть очередное возмущение.

И она его выкрикнула:

— Как это у вас нет пистолета⁈ Я слышала, вы что-то говорили о дуэли? У каждого настоящего мужчины в этом мире обязан быть пистолет! — она порывисто шагнула ко мне и, вытянув указательный палец, добавила: — И кстати, я вовсе не ваша леди? Откуда у вас это ненормальное слово «леди»? Вы что, англичанин? Или ирландец? Ах, вы ирландец! Конечно же да!

— А вы полячка? — тихо посмеиваясь, спросил я. — Акцент у вас польский.

— Нет, я не полячка! Это скверное слово! Если уж на то пошло, следует говорить полька. Но я на самом деле — варшавянка! Это большая разница! — выпалила она. — И Тихомирова я убью! Какая же курва!

— Это прекрасно, — сказал я, коснувшись ее указательного пальца. Он все так же тянулся ко мне, точно ствол пистолета. — Как ваше имя, пани из Варшавы?

— Анна Ольховская! Запомните его! Полагаю, услышите еще не раз, если вам не безразличен театр! Мне же он теперь безразличен! По крайней мере этот! — рука полячки снова взметалась к театральному портику.

От столь резкого движения платье на боку госпожи Ольховской широко разошлось, оголяя ее белое, весьма аппетитное бедро. Я даже языком прицокнул. Похоже, она собиралась возмутиться, но я поспешил ее перебить:

— Мое имя Александр Рублев. Сожалею, пани Ольховская, ваше одежда по каким-то причинам пострадала. Наверное, это вызывает определенные неудобства. Позвольте предложить вам мою повозку. Подвезу к дому, чтобы избавить от навязчивых взглядов всяких наглецов.

— Себя вы таким не считаете, верно, господин Рублев? — она улыбнулась с легкой язвительностью.

— Что вы, Анна… Как ваше отчество? — я вернул ей улыбку, но куда более добрую.

— Имя моего отца — Якуб. Только имейте ввиду, я терпеть не могу обращений по отчеству! Это старомодно и слишком по-пусски, — постепенно успокаиваясь, сказала она и начала спускаться от театра к площади. Потом повернулась и переспросила: — Как вы сказали ваше имя?

— Александр. Рублев, если это важно, — я нагнал ее. Признаться, она меня заинтриговала. Строптивая, экстравагантная и сумасшедшая сучка. Прямая противоположность моей Ольги, оставшейся в другом мире. Понятия не имею почему, полячка стала мне интересна все за несколько минут общения.

— Так вот, Александр Рублев… Я согласна. Везите! — на следующем шаге она едва не упала с лестницы.

Кое-как я успел ее подхватить. Сначала под руку, затем вынуждено приобняв, чтобы удержать равновесие.

— Руки! С руками лучше поскромнее! — в ее голубых глазах сверкнул холод. — Вы дворянин?

Бля… Хреновый вопрос. Ну не врать же ей. И так уже много вранья в новой жизни.

— Нет, пани Ольховская. Это имеет значение?

— Ясно, что нет. Ведете себя как наглый ирландец. А я баронесса, — колко произнесла она, не замечая моего вопроса. — Но, к сожалению, в вашей России мое происхождение не слишком идет в счет. В прочем, плевать на мое происхождение. Плевать на мою семью и мое прошлое — для меня всего этого нет. У меня каблук сломался — вот что сейчас главное! Далеко до вашей кареты?

— Если бы не всякие предрассудки, я бы мог отнести до кареты на руках, — шутливо отпустил я.

— Отлично! К черту предрассудки! Их я так же ненавижу, как и Тихомирова! Несите! — она остановилась.

Я не заметил на ее милом лице и тени улыбки: только горячий вызов. Вообще, повозка Сбруева стояла отсюда неблизко, не менее чем в трехстах метрах. Нести так далеко даму, пусть даже ни на грамм не склонную к полноте, не такая простая задача. Ведь мышцы Рублева только начали тренировки. Но я-то как бы сам предложил ей! Мне даже в голову не могло прийти, что полячка согласится.

— Ладно, Анна… Ввиду свалившихся на вас неудобств, — я приноровился, завел левую руку ей пониже ягодиц, правой собрался приобнять, чтобы превратить молодую баронессу в приятную ношу. Ну что она мне сделает? Шлепнет ладошкой по морде лица? Какая мелочь! Такое вовсе бы не стало обидным.

Анна не шлепнула. Лишь хмыкнула и отвернулась, когда ее ножки оторвались от земли. От нее пахло дорогими духами и, кажется, немного табаком.

— Вы не актриса, случайно? — полюбопытствовал я, заметив легкие следы необычного грима на лице.

— Не надо причислять меня к этим шлюхам. Хотя я могла бы стать такой. Актрисой, разумеется! А вы, что подумали, ирландец! — она дернула ножками.

— Именно это и подумал. Что вы, при столь эффектной внешности, вполне бы могли блистать на сцене, — я свернул за угол к стоянке.

Прохожие провожали нас изумленным взглядами. Статная дама лет пятидесяти, прогнусавила что-то насчет совести и падения нравов. Мальчишки, пропуская меня, прыснули смехом. Рослый, бородатый детина пробасил:

— Малой, надорвешься! Давай помогу!

— Ладно, Рублев, поставьте меня! Сама дойду! — баронесса шевельнулась, крепче обхватив мою шею.

— Нет, уж, раз я взялся, донесу, куда обязался, — сказал я, хотя, по правде, я начал выдыхаться. Даже ноги подрагивали, воздух все чаще вырывался из груди.

— Мне нравятся сильные и выносливые мужчины, — Ольховская улыбнулась, исследуя мое лицо насмешливым взглядом. — Но вас, Рублев, это не касается.

Вот же сучка! Мне хотелось это сказать вслух. Взамен я сказал:

— Мне нравятся строптивые дамы. Особо если они дворянки. И вас, госпожа Ольховская, это вполне касается.

— Ну вы наглец! Милый и юный наглец! Я старше вас! Мне двадцать восемь, мальчик!

— Ох! — я остановился, и испустил тяжкий вздох.

— Что случилось? — она напряглась, хотела было вырваться.

— Ничего! Сердце защемило! Двадцать восемь! Это же мой любимый возраст! — клянусь, я бы ее сейчас поцеловал. Да, это было дурачество. Почему бы и нет?

Ольховская вырвалась из моих рук, туфелька слетела с ее ножки, упала рядом с тумбой объявлений.

Оставив баронессу, я поспешил поднять ее обувку. Поднес и, припав на одно колено, решил надеть туфельку на изящную стопу, при этом погладив лодыжку. Как-то так вышло, что разорванное платье снова открыло мне вид ее голого бедра теперь уже до самого, самого верха. Туда, где белоснежные трусики обтягивали главную женскую тайну.

Анна наклонилась ко мне и произнесла со своим шипящим польским акцентом:

— Не слишком ли ты наглеешь, мальчик?

— Моя прелесть, я всего на четыре года младше тебя. Может даже на три.