Наставникъ 2 - Денис Старый

Часть учащихся продолжала копаться в отвалах, периодически кто-то из них находил или бусину, или обломок стеклянного браслета, а было, кто-то нашёл даже и монетку.

— Вот, продолжай делать то, что я. Доставай железные вещи, бусы и даже обломки горшков, аккуратно, подковыривая ножом, — инструктировал я парня. — Потом все это собрать, промыть, но не скребсти ножом, занести в мою комнату. Вечером поработаем устроим камералку.

— Что?

— Баню, помывочную нашим находкам и писать на них номера будем, на бумагу описание…

Моё присутствие нужно было среди тех учащихся, которые уже сделали свои находки. А то там излишний ажиотаж.

Дирхам… Это валюта во время существования и активного использования Волжского пути и пути «из варяг в греки» была даже большей, чем для мировой экономики в начале девяностых годов стал доллар. Альтернативы, по сути, арабским монетам в то время не было. Хотя некоторые правители и делали небольшие эмиссии собственных денег. Но капля в море это была.

Так что уже одна эта находка, тот самый дирхам, нужно будет ещё расчистить и посмотреть, какой именно чеканки, и примерно определить год, — это свидетельство о торговых отношениях и о том, что русские земли были вовлечены в международную торговлю.

Вот об этом я и рассказывал ребятам, которые вдохновлялись тем, что соприкасались с самой историей.

— А вот эта бусина, что нашёл господин Самойлов, она сделана из сердолика. Камень этот можно найти или в Индии, или в Иране. В России такого не сыщешь. Что тоже говорит о том, что по Волжскому пути сюда приходили не только серебряные деньги, но и украшения, — проводил я лекцию.

На самом деле вот так, стоя рядом и держа в руках ту самую сердоликовую, отдающую зеленоватым и жёлтым оттенком, бусину, лимоновидную, можно дать намного больше знаний, чем зубрёжка или вычитка из книг.

Сам знал, что студенты, если попадали на археологическую практику, то возвращались с неё уже с реальными знаниями, несмотря на то, что на первом курсе уже все эти периоды, которые летом отправлялись раскапывать, проходили. Ибо сказанное на раскопе вбивается в подкорку головного мозга и оттуда уже никак не вылезет. А сколько археологи фантазируют, сколько они придумывают небылиц, стараясь определить важность того или иного артефакта… Так что археология — это романтика, своего рода сказка, рассказанная научными терминами.

Я послал надзирателя Кузьмича, на мой взгляд, наиболее адекватного из всех тех, кто работал в гимназии, чтобы он сходил к Насте и узнал, как там обстоят дела. А может быть, и проводил бы её вместе с сыном к месту наших раскопок, тем более, что рядышком раскинулся парк, где можно погулять.

И ещё, может, часа полтора, потом я освобожусь и хотел бы провести весь остаток дня не в пансионе, воняющем угарным газом, а на воздухе, с любимой женщиной и с ребёнком, который также, судя по всему, становится для меня любимым.

И этот факт я бы уже не объяснял бесом в ребро. Здесь что-то иное. То, чему сопротивляться я не имею никакого желания.

— Ваше благородие, — обратился ко мне Кузьмич, который подозрительно быстро вернулся.

— Ребята, продолжайте, только постарайтесь сильно не вымазаться. Помните, что чистота ученика — это чистота не только его одежды, но и помыслов его чистых, — сказал я.

Слова это были не мои, это так наш батюшка боролся за гигиену. Что меня, кстати, весьма порадовало. Действительно, церковь могла бы брать на себя намного больше обязанностей, в том числе и распространять важные вещи, такие как гигиена и санитария.

— Говори! — потребовал я, когда мы отошли немного в сторону.

Уже, судя по тому, какое выражение лица было у Кузьмича, я заключил, что не всё ладно.

— Стало быть, барышня сказала, что не желает более вас видеть. И кабы вы забыли дорогу к ней. А ещё…

— Не томи, Кузьмич! — потребовал я.

— Заплаканные они были, а у барышни так на лбу и рассечение. Не такое, как бывает саблей, а как теранёшься али ударишься об угол, — сообщил пожилой надзиратель.

— Господин Шнайдер! — уже кричал я, быстрыми шагами приближаясь к своему коллеге.

— Я не думал никогда, что это столь увлекательно. Вы, определённо… А, я же интриговал против вас. И то, как вы рассказываете, несомненно, любопытство учеников наших возбуждаете, — прежде чем я дошёл и озвучил свою просьбу, расплылся в комплиментах тот, кого я ещё недавно считал чуть ли не своим врагом.

— Сильно выручите. Прошу вас, — говорил я.

— Да, конечно, я заведу детей обратно. И все, как вы изволите называть, артефакты будут в целости и сохранности, — поспешил заверить меня Шнайдер. — И я совсем запамятовал вам сказать, что сегодня, в связи с произошедшим, всё же не будет собрания. Как-то это нелепо — собираться и веселиться, когда такое произошло.

Вот и хорошо. А то я уже сам подумал над тем, что может не получиться прийти на собрание этого преподавательского учительского клуба. Не могла Настя в такой форме, да ещё и через постороннего человека, сообщать мне о разрыве.

Тем более, что, по всей видимости, не сама моя любимая женщина ударилась.

И, уходя немного в сторону быстрым шагом, прикрывшись сенью пока ещё зелёных деревьев, я ускорился, переходя на бег.

Уже скоро я был у двери той самой комнатушки, где пока ещё проживает Настя и её семья. Вот только при беге мне сильно мешали те деньги, которые я взял с собой и по большей части думал передать Насте.

Уж на новое жилище, чтобы снять, может, не купить пока дом, хотя и это возможно, если хозяин смог бы согласиться на что-то вроде рассрочки.

Постучал. Никто не открывает. Был более настойчив.

— Уходите, кто бы вы ни были! — истеричным голосом закричала моя вероятная тёща.

— Откройте, это я, — сказал я, будучи ещё уверенным, что прямо сейчас дверь откроется.

— Уходите и не приходите сюда больше! — с нарастающей истерикой кричала за дверьми матушка моей невесты.

Я сильно ударил в дверь. Что-то хрустнуло, правда, старое деревянное полотно всё ещё разделяло меня от того, чтобы увидеть, что же происходит внутри.

— Не ломайте дверь, Дьячков! — потребовала Елизавета Леонтьевна.

— Откройте — и не буду ломать. Если