Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

— Ну, что скажете, Михаил Ларионович?

Кутузов чуть заметно улыбнулся:

— Меньше табаку, ваше высочество. Голове будет полезней.

Павел рассмеялся, но в его взгляде промелькнуло: а ведь не поверил…

Кутузов, видимо, вспомнил, как Порошин, бывший воспитатель наследника, жаловался на впечатлительность юного Павла. Та самая впечатлительность теперь носила мундир и готовилась стать государем.

Вечер окутал Гатчину. Михаил Илларионович откланялся, вышел. Возница подал карету. Старомодный дворец, строгая дисциплина, суеверный, мечущийся хозяин — все осталось за спиной. Уже было совершенно темно, когда мы все вместе выехали из старомодной, странной Гатчины. Иван Ильич впереди на коне, за ним Платов. По бокам кареты взвод кавалергардов. Мы с Прохором на задворках, Михаил Илларионович внутри. Когда миновали заставы с полосатыми будками, к Кутузову присоединились Платов с Иваном Ильичем. Карета трусила по гатчинской дороге, слабо освещенной факелами. Темнело рано. Ветер налетал с сугробов, сдувал с крыш хрупкий иней. Казалось, за каждым поворотом кто-то дышит нам в спину.

Михаил Илларионович молчал. В салоне пахло свечным воском, мехом, сапогами. Иван Ильич рассказывал о каком-то анекдоте времен еще малороссийской кампании, но никто не смеялся. Вспоминали битву при Мачине. Вспоминали, как Кутузова наградили после виктории «Георгием» 2-й степени. Платов выругался вполголоса, прикрывшись шарфом.

— Все же Павел… пугает, — пробурчал он. — Смотрит, будто сквозь.

— Он не опасен… пока, — заметил Кутузов. — Опасны те, кто стоит за ним. Или под ним.

Слыша их разговор на запятках кареты, я вздрогнул: не от слов — от тона. Михаил Илларионович, казалось, уже не здесь, а где-то дальше — за горизонтом. Мы катились в сторону Петербурга, но мыслями он был уже в Константинополе. Или — еще дальше.

— Смотрели на Аракчеева? — вдруг спросил он. — Жадный, хитрый. Но ждать умеет.

— Он за Павлом по пятам, — сказал Иван Ильич. — Собаки тоже ходят следом.

— Собака может вцепиться в глотку, — сказал Кутузов. — Полагаю, господа, нам еще предстоит близко с ним познакомиться. И что-то подсказывает мне, знакомство это будет отнюдь не из приятных.

Карету тряхнуло на ухабе. Лошадей осадили. Через минуту Прохор просунул голову в окно:

— Барин, на мосту — кто-то стоит. Один. Плащ. Рукава пустые.

Я метнулся к дверце. Впереди действительно стояла фигура — тень посреди дороги. Лицо терялось под капюшоном. Шаг — и тень исчезла за мостом, растворившись в метели.

— Опять? — спросил я.

Кутузов смотрел одним глазом туда же, сжав подбородок.

— Та же походка… — пробормотал он.

— Он за нами?

— Нет. Он — перед нами.

— Кто же это?

Иван Ильич, высунувшись из окна, посмотрел на меня пристально:

— Знаешь, Григорий, в жизни каждого есть один человек, которого ты никогда не обгонишь. Он всегда будет на шаг впереди. Как ни старайся.

— Но мы ведь даже не знаем, кто он.

— Узнаем. Рано или поздно. Я позабочусь об этом.

Два дня спустя, побывав у Павла в гостях, мы прибыли в Петербург и начали приготовления к отъезду. Прощания, бумаги, дворцовые визиты — все это было мишурой перед бурей. Нас ожидало Черное море, проливы, зыбкая земля Востока. Там шепчутся в гаремах, там шевелятся ятаганы, а каждое слово может стоить головы.

Кутузов хмурился все чаще. В его молчании было напряжение натянутой струны. Он понимал, что поездка в Константинополь — не дипломатическая прогулка. Это ловушка. Или игра, где правила диктует тот, чьего имени еще никто не осмелился произнести.

В последний вечер перед отъездом я зашел к нему в кабинет. Он сидел у карты, чертил маршрут. Слева лежала стопка писем. Справа — книга. Тот самый том, что он брал в дорогу из Гатчины. На обложке золотом: «Полководцы древности».

— Вы все еще надеетесь научиться у них? — спросил я.

— Уже поздно учиться. Осталось — помнить.

Встал, подошел к окну. Заложил руки за спину — в своей излюбленной позе. Ночь над столицей была непрозрачной. Ветер шумел у карниза, будто что-то выл. Или — звал.

— Гриша, ты был со мной при смерти Потемкина, теперь поедешь со мной к другой смерти. Не моей, — он повернулся, — но очень близкой.

Я не знал, что ответить.

— Как вы узнали?

— Не знаю. Может, почувствовал. В тех глазах… в той тени, что нас ждала на гатчинской дороге.

Он замолчал, и вдруг, будто бы в ответ, где-то вдалеке, за чертой города, прозвучал одиночный выстрел.

Кутузов закрыл глаза.

— Ну, вот. Началось…

Глава 19

За выстрелом последовали другие. Защелкали петарды, загромыхали раскаты. Оказывается, это был прощальный фейерверк в честь отъезжающего Кутузова в качестве посла. Выходит, напрасно мы беспокоились. Императрица повелела выстрелить из набережных пушек прощальным салютом.

Из Петербурга мы выехал в конце февраля 1793 года со свитой торжественного посольства в шестьдесят восемь персон. Это была целая процессия, растянувшаяся по мерзлым дорогам: воинская команда и большой обоз с телегами, колясками — всего в шестьсот человек.

В Петербурге еще была настоящая зима, еще сердито завывали февральские метели, и Екатерина Ильинична, провожая мужа, уговаривала, чтобы он повязал шею пуховым шарфом; Прохор был тут как тут.

Чем дальше продвигались на юг, тем становилось теплее. Из саней пришлось пересесть в коляску. С каждым днем было труднее ехать: снег стаял, дороги раскисли.

По Украине шла бурная, веселая весна.

Посольский обоз еле тащился, а Михаил Илларионович торопился. Только в половине апреля посольство достигло Елисаветграда.

До Константинополя было еще так далеко, а уже обнаружилась вся сложность миссии Кутузова.

Михаил Илларионович помнил обыкновение турок презрительно относиться ко всем иноверным. От мелочно-щепетильных турок можно было ждать любого подвоха. Кутузову рассказали, сколько пришлось его предшественнику князю Репнину в посольство 1775 года выказать твердости, чтобы удержать турок на должном месте.

Ближайшая задача Михаила Илларионовича была: выдержать характер, не отступать ни на йоту от условий, на которых договорился Николай Васильевич Репнин. В дороге он меня поучал:

— Будешь там у меня правой рукой, Гриша. Как тогда в Измаиле. Помнишь?

— Помню.

— А Иван Ильич назначен моим заместителем.

К Михаилу Илларионовичу в дороге приходили посидеть за чайком приятели — генерал-аншеф Пассек и генерал-майор Безбородко, брат министра иностранных дел, старый боевой товарищ Кутузова. Безбородко считался «первым приставом посольства». Обычно они заставали у Михаила Илларионовича его ученика и давнего сослуживца секунд-майора Павла Андреевича Резвого, заведующего в свите царскими