Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

— Вам, Михаил Ларионович, надо уже не чаек попивать, а кофе по-турецки — без сливок и сахара, — шутил кто-то из них.

— Эти турки, словно наши московские барыни, любят кофе, — улыбался Кутузов. — Для мусульман кофе не просто напиток, голубчики, а «капля радости», «отец веселья»'. Турки считают, что кофе открыл Магомет.

— Хорошенькая радость! От кофе только сердцебиение, — кривился Безбородко.

— Да и аппетита никакого…

* * *

Дорога в турецкую столицу тянулась через горы и пыльные равнины, и пока коляска медленно покачивалась на ухабах, я предавался воспоминанием своей прежней жизни. Как там моя дочурка с женой? Как завод? Как полюбившийся цех на работе? Все тонуло в памяти Григория Довлатова, в котором я находился. А что? По сути, я уже вторую жизнь проживал здесь, в чужом для меня времени.

В коляске нас сидело трое: мой хозяин, Иван Ильич и я. Прохор снаружи. Рядом с каретой скакал эскорт сопровождения. Сзади тащился целый обоз вещей и подарков турецким вельможам.

Наконец долгий путь завершился. К вечеру одного из дней мы миновали высокие стены Перы, свернув к российскому посольству. Константинополь дышал летней жарой и чем-то враждебным — смесью ладана, угля и пота, смешанной с тенью надвигающейся Восточной политики. Каменные улицы, испещренные следами лошадиных копыт и босых ног, как будто вели не просто к зданию, а в самый узел старых империй.

— Вот, куда, голубчики, нас занесло… — сокрушался Кутузов, осматривая из окна кареты дивную архитектуру. — Не Петербург, не Москва, и даже не Варшава. Восток перед нами, братцы!

Посольство России стояло особняком. Белое, с колоннами, с выцветшими от солнца ставнями — оно походило на крепость. Кутузова встретили сдержанно. Иван Ильич, поверенный теперь в делах моего хозяина, выслушал доклад текущих событий от управляющего посольством. Михаил Илларионович, кивнув, сразу прошел в кабинет с окнами в сад. Днем здесь пахло жасмином и влажным деревом, ночью — чем-то острым и тревожным.

— Вы, стало быть, новый секретарь по особым поручениям? — спросил меня управляющий, пока новый посол осматривал обстановку.

Я ответил утвердительно, не желая откровенничать, что являюсь еще и адъютантом Кутузова. В дипломатии, как я уже понял, лишние слова не спасают — только портят.

В первое время меня держали в стороне от ключевых разговоров. Моя задача, как Григория Довлатова, сводилась к переписке, сортировке рапортов и расшифровке донесений с Балкан. Но с каждым днем я чувствовал, как в меня втягивается иной воздух, иные обороты речи. Чувствовал это и новый посол. Каждое утро начиналось с доклада о ситуации в Дунайских княжествах. Турецкий визирь усиленно давил на греков, в Сербии шумели восстания. Австрия подглядывала за нами сквозь щель собственной зависти, англичане улыбались слишком вежливо.

Я постепенно вошел в круг бесед, где речь шла не о гайках и не о железках у себя на заводе, а о проливах, флоте, визитах и контрабанде пушек. Один раз, за ужином, мне кто-то заметил:

— Ваш отчет по Валахии читается как донесение старого офицера. Где вы научились такому стилю?

Я пожал плечами. Внутри что-то дрогнуло — я вспомнил, как писал в своем времени доклад о поломке пресса, отчаянно стараясь быть кратким и убедительным, чтобы не пришлось срывать смену. Видать, школа не пропадает. Но Константинополь — не только канцелярия. Михаил Илларионович брал меня на приемы. Я надевал фрак, выданный в Петербурге, и мы отправлялись к испанскому посланнику. У него собиралась самая странная публика: армяне, офицеры французского флота, поляки в изгнании, англичанка с лицом актрисы и глазами шпиона. Там я впервые понял: здесь важны не речи, а то, кто их слышит. Разговоры текли, как вино по бокалам, и я ловил себя на том, что все больше говорю не то, что думаю, а то, что нужно сказать. На одном из таких вечеров ко мне подошел высокий грек с лицом монаха и манерами финансиста.

— Русский? — спросил он.

— Из Петербурга.

— Мы с вами на одной стороне. Но берегитесь, здесь никто не бывает просто наблюдателем. Даже вы.

Он исчез в толпе, оставив за собой запах мускуса и опасности. Я потом спрашивал о нем — звали его Спирос, довольно тайная личность.

Так прошел наш первый месяц в Константинополе.

* * *

В один из дней на приеме после обеда Кутузов смог уединиться с поверенным в делах, полковником Александром Семеновичем Хвостовым. Чиновник познакомил чрезвычайного посла с людьми, с которыми ему предстояло иметь дело, и обрисовал всю обстановку. Кутузов знал, что положение простого народа в Турции ужасное: деревни разорены непосильными налогами и взяточничеством алчных чиновников, а сам Константинополь погряз в коррупции. Такие нищие турецкие деревни мы видели собственными глазами во время трехмесячного пути из Дубоссар в Константинополь. Но Хвостов дополнил эту картину.

— Всего у турок насчитывается девяносто семь разных налогов, ваше превосходительство. Существуют такие нелепые налоги, как «на воздух» или «на зубы» — вознаграждение спекулянтам, что они во время командировок в деревни изнашивают свои зубы. А крестьяне день и ночь изнывают в работе, чтобы только рассчитаться с податями. Многие бегут, бросая все.

Я записывал, сидя в кабинете на кушетке.

— А что же султан? Ведь от него ждут, что он вознесет Порту? — спросил Михаил Илларионович.

— Селим Третий не интересуется, как живет народ. Его больше тревожат военные неудачи и пустая казна. Он реформирует армию с флотом. Тайно лелеет мечту возвратить Измаил. Но я вам этого не говорил.

— И не надо. Тут всякий знает все мысли Поднебесного. Вероятно, он обыкновенный восточный деспот, жестокий и грубый?

— Наоборот, ваше превосходительство: Селим — образованный человек, любит музыку и поэзию, пишет стихи. А характер у него мягкий, безвольный. Играет с детьми. Имеет восемь любимых жен. Одну на каждый день и последнюю для души. А всего невольниц у него больше трех сотен. Шикарный гарем.

— Выходит, как в поговорке: «Вот вам на день сувенирчик, господин»? — улыбнулся Михаил Илларионович. — А кто же пользуется у него влиянием? Наш друг — великий визирь, кажется, не очень в фаворе?

— Да, султан не больно жалует визиря, — ответил Хвостов. — Он мало участвует в делах, живет в свое удовольствие, кутит. Говорят, он уже промотал три миллиона пиастров. У турок испокон веков все дворцовые козни и интриги выходят из недр