Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

Каждое утро вставал в каюте, писал. Уточнял записи, строил отчеты, составлял списки. Но вечером, на закате, я шел на корму и смотрел в сторону, где когда-то был северо-запад. Где-то там — Петербург. Где-то там — прохладный воздух Невы, запах угля, телеги по булыжнику. И — Говорухин.

Имя его теперь звучало у меня внутри, как сверчок в темном доме: негромко, однако назойливо.

Что он сделает, когда я вернусь? Подаст прошение на дуэль? Ударит исподтишка? Или притворится другом, чтобы вонзить нож?

Вспоминал его взгляд. Вспоминал, как он смотрел на меня тогда, накануне отъезда. В нем было что-то… нечеловеческое. Словно в нем сидел кто-то третий. Как в зеркале, где отражается не то, что стоит перед ним, а то, что стоит за спиной. Прав был Иван Ильич — как прибудем, надо сразу заряжать пистолеты…

На второй день пути случилась буря. Корабль мотало, волны били в борт, матросы молились, а мы с Иваном Ильичем стояли внизу и держали карты, спасая документы. Где-то рухнул сундук, потекла вода. Трепало бушующим ветром мачты. В какой-то момент Кутузов сам вышел на палубу, приказав перебить снасти, натянуть грот. Теперь он снова был в своем образе: как офицер, как моряк, как командир.

Буря утихла к ночи. Корабль слегка кренился, но плыл ровно. Мы шли полным ходом. Звезды раскинулись сияющим покрывалом. Небо было низким и черным. Капитан пожал руку Кутузову:

— С вас молебен в Петербурге.

— Обязательно, — кивнул он, улыбаясь единственным глазом. — Сначала Богу, потом императрице. В такой последовательности.

До Петербурга оставались считанные дни. Капитан говорил — если ветер не переменится, мы прибудем в порт вечером четвертого. Я спал урывками. Приснился Дубинин. Он стоял посреди площади, весь в снегу, держал два пистолета и улыбался. Я шел к нему и не чувствовал ног. Пустота, холод, ветер — и его взгляд. Потом — выстрел.

Проснулся в поту. Господи, а Дубинин-то тут каким боком? Подпоручик, конечно, всплывал иной раз у меня в голове, но чтобы вот так — приснится в каюте — такое было впервые. Не пора ли мне, братец, показаться врачу? — спросил сам себя.

Кутузов уже был на ногах. Надевал мундир, поправлял пояс.

— Что снилось? — спросил мимоходом.

— Враг.

— Один?

— Один. Но с двумя лицами.

Прищурив единственный глаз, хозяин ничего не ответил. Просто надел трость на запястье и вышел на палубу.

Пока корабль шел по ветру, я провел час на корме, разглядывая подъемный механизм рулевого управления. Простой, но неточный. Сразу вспомнилась одна из моих старых разработок — когда еще работал мастером-станочником в цехе № 8. Тогда я предложил использовать парные шестерни с мелкой нарезкой, чтобы устранить люфт при передаче усилия. И вот здесь то же самое. Попросил капитана, чтобы дали чертеж, накидал от руки схему. Он, удивленно крякнув, позвал боцмана. Через полчаса мы втроем чертили над бочкой, пока ветер трепал края бумаги. Кутузов подошел, глянул. Сказал:

— Что же ты, Гришенька, мне в Константинополе ничего не предлагал, а? Изобретатель?

Иван Ильич, рассматривая через плечо боцмана чертеж, усмехнулся:

— Да у него, Михаил Илларионович, в голове — целый арсенал хитростей. Не то что у нас, пехотных.

Мы все рассмеялись. Было что-то светлое в этом моменте.

Плыли недолго. Миновали все проливы. Гораздо длиннее оказался путь по суше. Простившись с экипажем и капитаном судна, пересели в коляски. Тащились целым обозом. Если при отбытии из Петербурга нас сопровождали шестьсот человек, то возвращались мы в столицу со скромным эскортом. Восемь колясок, четыре кареты, взвод кавалергардов, шесть телег с сувенирами. Обслуга, помощники, писари. Всего восемьдесят человек, включая носильщиков. Для посла, возвращающегося домой, не так уж и триумфально. Полтора месяца заняла дорога, еще месяц ушел на перекладных станциях. Менялись лошади, экипажи. Вперед посылали гонцов. В один из дней на рассвете показалась береговая линия. Петербург был еще далеко, но сердце уже билось в ожидании. Иван Ильич со счастливым лицом, смотрел вдаль. Грянул приветственный залп — это палили пушки, еще не завидев сам эскорт.

— Нас встречает Россия! — восторженно и с умилением вытер глаз Михаил Илларионович. — Привет тебе, Петербург, великий город Петра!

Глава 21

Петербург встретил нас мягкой слякотью и нескрываемым ожиданием. На пристани у Английской набережной толпились лакеи, офицеры, кучеры. Кони взбрыкивали, блестели вожжи, над головами колыхались шляпы и кокарды. Зимний еще не ждал перемен погоды, но город уже дышал весной — в лицах, в жестах, в этом восторженном крике толпы, где угадывалось: нас ждали. Во главе встречающих стояли чины императорского двора, Платон Александрович Зубов в золотистом камзоле и шляпе с белым пером, несколько гвардейских офицеров и… Платов. Он узнал нас первым, выругался ласково и хрипло, обнял Кутузова с шумом.

— Ну, вы загорели, голуби турецкие! — хлопал меня по плечу. — У нас тут все как было, только Екатерина все худеет, а Зубов толстеет.

Кутузов рассмеялся. Он выглядел иначе. Не только загоревший. Скорее, посветлевший, как будто в Константинополе сбросил с себя кожу опасений. Да и я, признаться, во время дороги немного изменил свои опасения: не озирался, не ждал за каждым углом Спироса или визирской подставы. Все это осталось в Стамбуле, вместе с жарой, интригами и ятаганами.

Грянули вторичным салютом шестнадцать пушек. В небо выпустили из толпы голубей. Дворцовый оркестр не прекращал играть туш. Зубов подошел позже, торжественен, напудрен, но с внимательным взглядом.

— Михаил Ларионович, — произнес напевно. — Вы, как всегда, везете нам добрые вести и дурной характер?

— Характер у меня ровный, — ответил Кутузов. — Только на дела реагирую быстро.

Я стоял в стороне. Меня тоже встречали — коротко, официально. Родные и близкие из мира Григория Довлатова остались в поместье отца Кутузова, зато здесь мне жали руки мои сослуживцы еще со времен Очакова. Вот бы видели моя дочурка с женой — из того, моего времени — как встречают корнета, простого адъютанта Кутузова!

— Гришка! Ты ли это, чертяка загорелый? — сжимал в объятиях поручик Крестовский, с которым мы водружали знамя над минаретом в Очакове.

— А раздался-то как от турецкого чая, господа! — крутили меня во все стороны другие офицеры.

— Да он, поди, из султанского гарема там не вылезал! Ротмистр, гляньте — и медаль новая заморская появилась!

Слышался смех, прибаутки. Петербург принимал нас неспешно, но прочно. Как леденец на морозе —