Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

Еще в пути приходилось обмениваться сувенирами с местными властями, но там попадалась одна чиновничья мелочь, поэтому дары были незначительные: серебряная табакерка или мех лисицы, а то и наши пресловутые матрешки.

Правда, в Яссах секунд-майору Резвому пришлось вынуть из заветных посольских сундуков золотые вещицы: господарь Молдавский, относившийся неприязненно к русским, хотел теперь подольститься к посольству и не поскупился на подарки. Кутузов приказал отдарить господаря.

— Пускай потешится, помилуй бог! «Дабы не дать ему превозмочь нас в щедрости и великолепии», — так он потом написал государыне.

И все бы шло по устоявшимся восточным правилам — чай, меха, улыбки, если бы в тот же вечер, вернувшись в посольство, я не увидел на письменном столе новый конверт.

Он лежал там, будто давно ждал меня. Печать была та же. Имя — все то же.

Спирос.

Глава 20

В Константинополе жизнь шла своим чередом. Кутузов быстро освоился в роли посла. Прирожденный наблюдатель, он с живым интересом вникал в тонкости восточного этикета, изучал повадки визирей и высоких чинов, запоминал имена и связи, разбирался в интригах, которые плелись тоньше паутины. Каждое утро он начинал с доклада своего переводчика Ахмета-бея — сухого и педантичного, отлично говорившего на всех нужных языках. Ахмет аккуратно перечислял, кто с кем встречался в Порте, кто чем был недоволен, кого подкупили, кого забыли пригласить на ужин.

Кутузов слушал, держа в руке чашку с кофе. Щурил здоровый глаз. Я вносил правки в текущие записи. Не перебивал, но в нужный момент поднимал бровь — и Ахмет уточнял, помня все наизусть. Русское посольство напоминало вавилонскую башню: в коридорах толкался разный люд, пахло специями, мускусом и бумагой. По утрам приходили ходатаи — кто с жалобами, кто с просьбами, кто с доносами. Иногда приносили подарки — корзины фруктов, курительные трубки, дорогие ткани. Кутузов принимал все с невозмутимым лицом, передавая подношения секретарю, а людей — мне, поручая выяснить суть. Доводилось разбирать мелкие скандалы: то наш купец поругался с турком в порту, то кто-то из охраны подрался с янычарами. Кутузов был непреклонен — виновных наказывал, но чужих не выдавал. Потому и уважали его даже враги. Поучал меня в минуты передышек:

— Гришенька, вот так надо себя вести в высокой политике, голубчик. Начинать с низов, а оканчивать верхами.

Особое внимание уделял безопасности. После недавнего покушения на французского посланника, мы с Иваном Ильичем удвоили стражу, запретили ходить по городу без сопровождения и велели готовить пищу только в своем кругу. Турки посмеивались, но знали: «русский паша бдителен, как шакал у костей». Такое выражение я записал себе, услышав его от Ахмета.

Вечерами хозяин принимал гостей — турецких чиновников, европейских консулов, визитеров с Балкан. Все было скромно, по уму. Чисто, сытно, немного вина, пара фраз по-французски, анекдоты, немного политики. Часто гостем становился некий Мустафа-ага, давний знакомец Кутузова по войне. Я помнил его еще по Очакову. Михаил Илларионович ценил его дружбу. Подолгу сидели молча, пили чай и курили. Говорили мало, понимая друг друга без слов. Мустафа хвалил посла:

— Ты в Порте — как камень в воде. Видно, но не сдвинуть.

Кутузов усмехался:

— А ты — как вода в сосуде. Прозрачен, но недоступен, пока не нальешь.

Оба смеялись. Работа кипела. К весне Кутузов уже знал, какие паши находятся под влиянием французов, кто симпатизирует англичанам, кто двуличен, а кто просто жаждет наживы. Он отправлял в Петербург регулярные донесения, из которых складывалась целостная, хотя и тревожная картина: Турция качалась между Россией и Францией, как неустойчивый корабль, и в любой момент могла опрокинуться. Пахло новыми приготовлениями к войне. Тут посол был бессилен. Вся политика решалась на европейском уровне: на уровне государей, королей, императоров.

В один из дней султан Селим Третий принимал нас в Блистательной Порте — при дворе Топкапы, где у ворот стояли янычары в жемчужных тюрбанах. Я открыл дверцу кареты. Посол с поверенным в делах вышли к ступеням. Кутузов, бодрый и опрятный, поправил шарф, повязанный поверх мундира:

— Не переживай, Иван Ильич. Турки любят плавность.

— А если спросят про войну?

— Отвечай, что мы заняты виноградом, а вино пить некому. Так лучше.

Прием был пышен, но короток. Султан, сидя на бархатном троне, кивнул каждому из нас и обратился к Кутузову через визиря:

— Пусть речь твоя будет мягкой, как шерсть ангорской козы, и мудрой, как чаша для розовой воды.

— Я принес только покой, — поклонился Кутузов, — но с запалом от полковой трубы, если потребуется.

Султан рассмеялся, хлопнул в ладони. Дворцовые музыканты заиграли на тамбуринах, евнухи разнесли сладости. Капудан-паша, зять султана, подошел с подарком — пять скакунов, арабских, вороных, с белыми отметинами. Один был особенно хорош. Сбруя так и светилась золотом.

— Этот мне на память о вас, пашам. Буду выезжать по утрам и думать: жив еще мир на Босфоре, — сказал Кутузов, беря повод.

После приема визирь шепнул:

— Падишах велел вас поблагодарить. Вы человек твердой руки. А таких — боятся и уважают.

Мы поклонились и вышли.

Через два дня, в сопровождении евнухов и низкорослого визирного чиновника, Кутузов был допущен в гарем — редкая честь для христиан. Там все было по-другому: шелковые занавеси, тишина, как в бане, и легкий запах ладана. Повсюду мелькали неприкрытые бедра, оголенные животы с округлыми грудями. Мне сразу вспомнилась Прасковья — милая сердцу Довлатова Проша, которой я так ни разу и не написал. Жены султана сидели и полулежали на парчовых диванах, обмахиваясь веерами. Тихо лилась музыка турецких флейт. Одни смотрели на нас с интересом, другие равнодушно. Мы привезли подарки: зеркала в серебре, пудру, матрешки и ленты. Все, как велела императрица — там, у себя, в Петербурге. По ее словам, мало было попасть в доверие к султану — надобно было попасть еще в милость его первым женам.

— Женщины — лучшие союзники мира, — сказал она, провожая посла. — Не забудьте этого, Михаил Ларионович. Подарки женам — самый лучший демарш России. — И рассмеялась как любая простая женщина.

Пока дарили подарки, одна из жен что-то шептала другой — и та засмеялась. Евнух поднял бровь. Мы отвесили последний поклон и вышли через сад, где на деревьях сидели яркие попугаи, а в фонтане плавали алые рыбы. По пути Кутузов вдруг сказал:

— Все. Довольно Константинополя. Скоро домой.

* * *

Никто не