Знахарь 4 - Павел Шимуро

Сегодня энергия не обтекала.

Она шла прямо, как будто помехи, которые раньше отклоняли поток, исчезли, и путь через рубец стал не короче, но чище, свободнее от шума, который раньше сбивал направление. Тоненькая нить тепла проникла в край рубцовой ткани туда, где живые клетки граничили с мёртвыми, и я почувствовал, как что-то откликнулось в той полоске ткани.

Пограничные клетки проснулись.

Три удара подряд — идеально ровные, сильные, уверенные. Без провалов, без экстрасистол, без той дрожи, которая преследовала меня с первого дня в этом мире. На эти три удара фиброзный рубец перестал быть мёртвым островом, он стал островом, на котором кто-то зажёг маленький костёр.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Эффект: «Тихая зона»]

Полное экранирование при двойном покрытии.

Снижение помех: 31%.

Прогресс к 1-му Кругу Крови: 44% (+3%).

Автономная циркуляция: 16 мин 20 сек.

Фиброзный рубец: живая пограничная зона

расширена на 0.8 мм (суммарно: 3.6 мм).

ОБНАРУЖЕН НОВЫЙ ВЕКТОР:

Поток начинает проникать в рубцовую ткань.

Первичная васкуляризация.

Расчётный порог 1-го Круга может быть

пересмотрен при стабильном снижении помех.

Прорастание новых сосудов в ткань, которая их лишилась. В моей прошлой жизни это был бы результат стволовоклеточной терапии или сложнейшей хирургии. Здесь это делала энергия, прошедшая через контур.

Я открыл глаза.

Уже наступили сумерки. Я просидел дольше, чем думал.

Внезапно полумрак, окружающий меня сов сех сторон, разорвал крик.

— Лекарь. Девочка. Она говорит!

Я побежал.

Девочка-ретранслятор лежала на шкуре в углу загона.

Оба глаза были открыты.

Она смотрела в потолок, и её губы двигались — из них выходили слова без интонации, без эмоций, как сводка погоды, читаемая автоматом:

— Сорок один. Запад. Завтра к ночи.

Запад.

Я замер.

Юго-восток — пятьдесят четыре обращённых, день пути. Север — сто четырнадцать, двое суток. Это мы знали. Это мы считали, учитывали, пытались пережить, но запад… Запад был тем направлением, которое Аскер оставил без постов, потому что оттуда шла только тропа к Расщелине, и за Расщелиной была шестидневная дорога к Каменному Узлу, и по этой дороге не было ни деревень, ни людей, ни источников заражения.

Были.

Сорок один обращённый. С запада. Завтра к ночи.

Кольцо замыкалось.

Девочка закрыла глаза. Серебряные прожилки погасли. Она вздохнула и повернулась на бок, и свернулась калачиком. Я стоял над ней и смотрел на её спину, на выступающие позвонки, на худые лопатки, на тонкие руки, прижатые к груди, и думал о том, что в её голове сидит кусок сети, который принимает сигналы со всех сторон горизонта, и этот кусок не убивает её только потому, что серебряный экстракт держит его в узде, и эта узда с каждым днём становится тоньше.

Из-за перегородки доносилась колыбельная. Женщина всё ещё пела. И маленькие пальцы всё ещё скребли ей плечо.

Я вышел из загона. Горт стоял у входа, и его лицо было серым, он молчал, и я молчал тоже, потому что слова, которые нужно сказать, не помещались в язык.

Пошёл к дому Наро, и на полпути остановился и поднял голову, посмотрел на полог леса, где за больными ветвями и потухшими наростами прятался мир, которому всё равно.

А Варган спросил: «Ты знаешь, где генерал?»

И я ответил: «Знаю».

Теперь нужно решить, стоит ли жизнь одного человека с больным сердцем того, чтобы попытаться дойти до генерала и убить его, или умнее было бы остаться за стеной и лечить людей, которых с каждым днём становилось всё больше, и спасать тех, кого ещё можно спасти, и ждать, пока кольцо сожмётся окончательно, и стена рухнет, и скрежет станет последним звуком, который услышит деревня под названием Пепельный Корень.

Я не знал ответа, но знал, что к утру он будет нужен.

Глава 11

Я не спал.

Последний черенок красножильника вошёл в землю в четвёртом часу ночи, когда биолюминесцентные наросты на ветвях уже начали тускнеть, теряя зеленоватое свечение. Горт держал факел, пока я утрамбовывал грунт вокруг ризоидов, обкладывая их влажным мхом из грядки, и его лицо в красном свете казалось старше, чем было на самом деле.

— Лекарь, — Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Мне мазь обновить на южных брёвнах? Или подождать до утра?

— Подождать. Мазь держится восемнадцать часов, мы обновляли в полдень. Запас прочности ещё есть.

Он кивнул и ушёл к дому, шаркая подошвами по утоптанной земле. Я остался у южной стены, прислонившись спиной к частоколу. За досками была тишина. Двадцать восемь обращённых покачивались в тридцати шагах от стены, как деревья без ветра, и ни один из них не копал, не скрёб, не тянулся к брёвнам. Маскировка держала.

Но эта маскировка… Она не лечит и не защищает. Она просто покупает время, и оно утекало, как вода сквозь угольный фильтр, и на выходе оставалось всё меньше.

К рассвету я всё-таки задремал, привалившись к столбу навеса у колодца. Проснулся от голосов.

…

На крыльце Аскера было тесно.

Я пришёл последним, если не считать Варгана, который появился чуть позже, палка стучала по земле за два дома до крыльца, и этот звук действовал на присутствующих как камертон: все подтянулись, выпрямились, замолчали. Аскер стоял у перил, как всегда.

Бран сидел на нижней ступени, вытянув ноги. Кирена стояла у столба навеса, молчаливая, как статуя, с топором, прислонённым к бедру. Лайна — у дальнего края крыльца, бледная, с синевой под глазами. Тарек — на земле, скрестив ноги, копьё поперёк колен.

Аскер начал без предисловий.

— Загон, — произнёс он, и одно это слово вобрало в себя всё: тридцать с лишним больных людей за тонкой стенкой из брёвен, снаружи периметра. — Двадцать три зелёных. Двенадцать-тринадцать жёлтых. Девять красных. Все за стеной. Когда подойдут колонны, загон окажется между нами и ними. Каждый, кто умрёт там, станет ещё одним обращённым.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Вопрос один — переносим лагерь внутрь или нет?

Бран встал.

Он поднялся со ступени одним движением, и его тень легла на двор — длинная, массивная, как тень дерева, которое не гнётся.

— Нет, — сказал он. — Не весь.

Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на мне, перешёл к Варгану, вернулся к Аскеру.

— Зелёные — да. Они здоровы и нужны нам. Жёлтые — может быть. Если лекарь ручается, что ни один из них не обратится в ближайшие трое