Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

А теперь ко мне приходили с рекламными предложениями, как к столичной знаменитости. Стремянникову я велел передать, что если производителю нужна честная реклама, я готов обсудить условия за пятьдесят тысяч рублей. Если же им нужен манекен для «джинсы», пусть ищут кого-нибудь другого.

После завтрака я поднялся к себе в кабинет на втором этаже. Коршунов и Стремянников уже ждали: разведчик сидел в кресле у окна, разложив на столе веером несколько листов бумаги, а глава Аудиторского приказа устроился напротив, положив на колени закрытую папку.

Родион выглядел так, словно не ложился. Щетина на его жёстком обветренном лице отросла чуть сильнее обычного, а под глазами залегли тени. Впрочем, взгляд оставался цепким, и пальцы, постукивавшие по подлокотнику, двигались с привычной нервной точностью. Стремянников, напротив, был свеж и аккуратен: костюм отглажен, волосы зализаны назад, очки сидели ровно. Педант до мозга костей.

— Давай с неприятного, — сказал я, опускаясь в кресло за столом.

Коршунов подвинул ко мне первый лист. Перехваченное донесение, копия, сделанная его людьми.

— Воронья стая над падалью кружит, Прохор Игнатьевич, — начал он. — По Бастионам пошла волна. Все в курсе, что вы участвовали в освобождении Минска, и что оттуда уехали не с пустыми руками.

Ожидаемо.

— Откуда утечка? — спросил я.

— Чешу репу, — Коршунов почесал переносицу. — Два варианта. Либо правитель Рижского княжества счёл нужным это озвучить, что немудрено, учитывая разгром его армии. Либо кто-то из белорусских князей поделился информацией с союзниками, и дальше полетели слухи. Скорее первое, потому что белорусам невыгодно светить детали. Так или иначе, на днях о ваших «приобретениях» узнали все, кому положено знать, и ещё столько же тех, кому не положено.

— Конкретика?

— Пришли сигналы из трёх Бастионов, — Родион разложил листы в ряд. — Первый. Михаил Посадник, Великий Новгород. Личное письмо, доставленное фельдъегерем.

Я взял лист и пробежал глазами. Посадник писал витиевато, по купеческой привычке заворачивая мысль в три слоя вежливости, прежде чем дойти до сути. Между строк читалось отчётливо: «Я понимаю, зачем ты это сделал. Я даже, возможно, одобряю. Однако ты поставил меня в сложное положение. Мне задают вопросы, на которые я не могу отвечать ложью вечно. Будь аккуратен». Посадник не предавал, но весьма недвумысленно обозначал границу. Демонстрировал, что его дружба имеет цену, и цена эта не включала самопожертвование ради чужих амбиций. Разумный человек. Я бы на его месте написал примерно то же самое.

— Второй, — продолжил Коршунов. — Потёмкин. Через Суворина, полуофициально.

Я прочёл второе письмо, чей тон разительно отличался от первого послания. Смоленский князь не утруждал себя вежливостью. Суворин, его придворный журналист и рупор, излагал позицию хозяина сухо: Смоленску известно о «приобретениях» князя Платонова в Белоруссии. Если я попытаюсь создать собственный Бастион, последствия будут серьёзными. Полная экономическая блокада, коллективный ответ, вплоть до военного вмешательства.

Я хмыкнул. Потёмкин грозил блокадой, которая фактически уже действовала. Мои мастерские месяцами не могли получить станки, оптику и реактивы из Бастионов. Каждая заявка отклонялась под формальным предлогом. Смоленский князь грозил оружием, которое давно нанесло по мне удар.

— И третий, — Коршунов подвинул последний лист. — Вот этот меня удивил. Артур Светлояров, Новосибирск.

Записка была короткой, в две строки. «Слышал о ваших приключениях на западе. Советую действовать крайне аккуратно».

Я перечитал записку дважды. Светлояров в последние полгода перестал быть сторонним наблюдателем. Предупреждение о зашифрованной переписке Терехова, которая вылилась в теракты в Угрюме, совместная работа по дронам, сделка с магофонами. Между нами сложился негласный альянс, скреплённый взаимной выгодой. Глава Сибирского Меридиана ни разу не обозначал это вслух, и я тоже не торопился навешивать ярлыки, однако факт оставался фактом: мы обменивались информацией, закрывали друг другу бреши и действовали в параллельных интересах. Если Артур, при всём этом, счёл нужным прислать отдельную записку с предостережением, значит, волнение среди Бастионов достигло уровня, где даже наше негласное партнёрство могло оказаться под ударом. Значит, на Светлоярова давили, и он давал мне понять, что его возможности прикрывать меня не безграничны.

Отложив листы, я откинулся в кресле и посмотрел в потолок. За окном продолжал шелестеть дождь. Стремянников молчал, ожидая своей очереди. Коршунов тоже не спешил нарушать тишину, наблюдая за мной.

Ситуация была следующей. Минский Бастион передан белорусам. Это факт, который работал в мою пользу: я ничего не присвоил, я помог союзникам вернуть утраченное. Документацию и специалистов я забрал. Это тоже факт, и скрыть его невозможно. Однако между словами «забрал документацию» и «строит Бастион» лежала огромная пропасть. Документация сама по себе являлась бумагой. Инженеры Бирмана и нанятые в Минске белорусы были людьми, которые могли работать над чем угодно: ремонтировать станки, чинить генераторы, проектировать мастерские. Пока я не заложил фундамент высокотехнологичного производственного комплекса, обвинить меня было не в чем. Принцип нераспространения технологий, священная корова мировой системы, формально оставался нетронутым.

Мне нужно было время. И нужно было отвести от себя подозрения, хотя бы на время, чтобы выгадать поле для манёвра.

— Я запишу публичное обращение, — произнёс я, — где сообщу, что Угрюм не станет Бастионом.

Коршунов приподнял бровь. Стремянников поправил очки и уточнил:

— А как же?..

— Угрюм и не станет, — добавил я с кривой улыбкой, поймав взгляд Артёма. — Это чистая правда.

Родион, слушавший наш диалог, медленно кивнул. Он понял сразу. Бастионом станет совершенной иной город, а Угрюм останется тем, чем является сейчас: центром власти, академическим городом, военной базой. Я прикидывал эту схему ещё до Минска, и белорусская кампания лишь дала недостающие инструменты: инженеров, чертежи, понимание того, как устроена производственная цепочка Бастиона изнутри.

Мой замысел сводился к агломерации с разделением функций. Владимир — торговля: экономический центр, купеческие представительства, таможня, внешние связи. Угрюм — княжеская власть, администрация и магическое образование. Третьей недостающей частью становилась промышленность: производственные мощности, переработка Реликтов, всё то, что делает Бастион таковым. И для этой цели я выбрал… Гаврилов Посад.

Почему именно этот населённый пункт, а не Угрюм, я определил для себя давно. Несложно было вспомнить, как тяжело жители Угрюма переживали превращение острога в город. Конфликты между старожилами и переселенцами, ломка уклада, болезненная адаптация людей, привыкших к тихому укладу Пограничья. Втащить крестьян с их частным сектором, огородами и привычным бытом в эпоху литейных цехов, промышленных корпусов и алхимических лабораторий означало бы породить новые столкновения на ровном месте.

Гаврилов Посад представлял собой чистый лист, город без постоянного гражданского населения: только переселенцы-добровольцы и охотники, знавшие, на что шли. К тому же производство неизбежно загрязняет окружающую среду, а я не собирался превращать Угрюм, где дети со всего Содружества учатся магии, в заводской район.