Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

Я выждал паузу и добавил жёстче:

— Если ночные кошмары начнут лезть в дневные решения, тогда возникнет проблема. Не для тебя, а для людей, которые от тебя зависят. Командир, который сомневается в себе перед боем, опаснее для своих, чем враг. Днём всё это тебе мешает?

Федот не ответил сразу. Я видел, как он обдумывает вопрос честно, не на автомате, не пытаясь выдать ожидаемый ответ. Прошло несколько секунд.

— Нет, — сказал он. — Днём работаю. Расставляю людей, отдаю приказы, контролирую. Руки не дрожат. Только ночью.

— Хорошо, — кивнул я. — Полтора года назад мы уже вели эту беседу. Слово в слово. Сейчас ты командуешь гвардией в армии, которая разбила рыцарей Ордена Чистого Пламени. А сомнения те же. Разница в том, что тогда тебе хватило одного разговора. Сейчас не хватит, потому что груз тяжелее.

Я подался вперёд, опёршись локтем о спинку переднего сидения.

— Когда вернёмся, пойдёшь к Анфисе.

Федот повернул голову, впервые за весь разговор посмотрев на меня через стекло заднего вида.

— Я отправлял к ней Гаврилу после той истории со стрельбой в Смоленске. Ты знаешь, о чём я. Парень после нескольких бесед пришёл в себя. Анфиса — эмпат. Это её работа, она лечит душевные раны. Ты же к медику не боишься идти с пулевой дыркой в заднице?

Уголок губ Федота дрогнул. Не улыбка, но близко.

— Стыдного в этом ничего нет, — закончил я. — Стыдно, когда командир знает, что у него проблема, и молчит, пока она не убьёт кого-нибудь из его людей.

Федот кивнул. Коротко, по-военному. Без энтузиазма, без сопротивления. Он доверял мне достаточно, чтобы принять приказ, даже когда приказ касался вещей, о которых мужчины вроде него предпочитали не говорить.

Я откинулся на спинку сидения и перевёл разговор.

— Войн на нашем с тобой веку хватит. Так что нужно пополнить гвардию после потерь. Сколько проходящих улучшения человек из резерва ты считаешь готовыми?

Федот помолчал секунду, переключаясь, и я увидел, как меняется его лицо. Взгляд стал цепче, плечи расправились. Командир возвращался в привычную роль.

— Четверых могу взять прямо сейчас, — ответил он. — Ещё троих нужно дотянуть по физухе, недели две. Двоих пока рано, они на стрельбище ещё не добирают.

— Кого из четвёрки оценишь, как самого сильного?

— Макар — ответственный и башковитый. Катерина тоже готова, с ней проще, она образованная, схватывает команды с полуслова.

— Хорошо. На следующей неделе соберём совещание с Борисом, обсудим планы. Мне нужен от тебя список к среде: кто, куда, какое вооружение, какие пробелы закрыть.

— Сделаю, — сказал Федот, и голос его прозвучал иначе. Не прежний глухой тон, а что-то ближе к рабочему. Привычные задачи, привычные сроки, привычная ответственность.

Дорога пошла вниз, и за поворотом в темноте замерцали огни одной из деревень, что окружали Угрюм. Федот выпрямился в водительском кресле. Руки на руле расслабились, и я заметил, что он перестал потирать костяшки. Взгляд, упиравшийся в дорогу последние часы с тяжёлой неподвижностью, ожил, пробегая по знакомым огням за лобовым стеклом.

— Тёмка, наверное, уже спит, — произнёс Федот, убавляя скорость перед спуском. — А Марфа точно не ложилась. Каждый раз, когда возвращаюсь, говорит, что давно спала, а у самой на кухне самовар горячий стоит и похлёбка на столе.

Голос был другим. Не нормальным — до нормального было далеко. Камень на дне колодца никуда не делся. Ночью Федот снова увидит лица павших товарищей, и снова будет лежать в темноте, глядя в потолок. Один разговор этого не вылечит. Анфиса вылечит, если Федот позволит ей работать, а он позволит, потому что я ему приказал, а он привык выполнять мои приказы. И потому что он не дурак.

Огни Угрюма неотвратимо приближались, ещё четверть часа и будем дома.

Федот включил поворотник, сворачивая с тракта. Я смотрел на его затылок и думал о том, что полтора года назад перед мной сидел деревенский охотник, который считал себя недостойным командовать десятком бойцов. Сейчас он командовал гвардией, штурмовавшей настоящий Бастион, и считал себя недостойным этого. Масштаб вырос, сомнения остались. В следующий раз, когда масштаб вырастет снова, сомнения тоже вырастут. Такова природа людей, которые относятся к своему делу серьёзно. Моя задача заключалась в том, чтобы эти сомнения не сожрали его изнутри раньше, чем он научится с ними жить.

Глава 12

Я проснулся от тишины.

Это было странное ощущение. Последние недели меня будили то перекличка часовых, то стрельба на лодках, то хриплый голос дежурного офицера, то вой ветра в щелях полевого шатра. А здесь за окном негромко шелестел октябрьский дождь, и больше ничего. Сквозь неплотно задёрнутые шторы в спальню княжеского особняка просачивался серый рассвет, высвечивая знакомые контуры: платяной шкаф тёмного дерева у стены, письменный стол с аккуратной стопкой бумаг, кресло, на спинке которого висела блузка Ярославы.

Я повернул голову. Она спала, свернувшись на боку, лицом ко мне. Медно-рыжие волосы рассыпались по подушке, шрам через левую бровь выделялся тонкой белой полоской на загорелой коже. Дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Бешеная Волчица, наводившая ужас на врагов, сейчас выглядела мирно и совершенно беззащитно.

Я закрыл глаза и потянулся Воинской связью. Дар белорусского святилища откликнулся мгновенно, разворачиваясь внутри, подобно веерной антенне. Угрюм ощущался первым: привычная, устойчивая пульсация гарнизона, спокойная и размеренная, как сердцебиение здорового человека. Бойцы на стенах, патрули в предместьях, часовые у ворот. Я скользнул дальше. Владимир отозвался плотным, деловитым гулом. Муром, Ярославль, Кострома, Гаврилов Посад, каждый город давал свой оттенок: рабочее напряжение, сонная предутренняя вялость, ровная дисциплина. Ни всплесков тревоги, ни резких перемен. Шесть территорий под моей рукой, и все шесть спокойны.

Ощущение было непривычным, но уже естественным, вроде умения пошевелить пальцами. Месяц назад я ещё не мог отличить один гарнизон от другого; теперь каждый из них обладал собственным характером, который я считывал без усилия.

Я лежал пару минут, глядя в потолок и слушая дождь. После недель белорусской кампании эта тишина ощущалась почти физически. Не мёртвая тишина поля боя, засыпанного телами, а живая, мирная, наполненная мелкими звуками обычной жизни: скрипнула половица где-то этажом ниже, за окном прошуршали шаги часового, на кухне звякнула посуда в руках поварихи.

Ярослава шевельнулась. Серо-голубые глаза открылись, и несколько секунд она смотрела на меня с тем сонным выражением, которое знал только я, мягким и незащищённым, прежде чем привычная собранность вернулась на лицо.

— Давно не спишь? — спросила она хрипловатым со сна голосом.

Я качнул головой, и княгина потянулась, как кошка, перехватив мою руку. Прижала к своему