Именем Революции - Максимилиан Борисович Жирнов

— Без серьезных переделок ничего не сделать, Дмитрий Людвигович? — озабоченно спросил Поликарпов.

— Нет. Надо перекладывать топливную систему. И переносить насосы вот сюда…

— Придется перекладывать. Назовем улучшенный вариант… И-301, — главный конструктор поднял голову. — Здравствуйте, Алексей Васильевич. С чем пожаловали?

Я с хода выпалил все претензии.

— Леваневский накляузничал? — добавил я в конце. — Гриневич гоняет на «девятке». А я?

Словно в подтверждение моих слов со стороны взлетной полосы раздались свист и грохот реактивных двигателей.

— Сядьте, успокойтесь, Алексей Васильевич, не то давление поднимется. Ваше волнение вполне понятно и объяснимо. Есть две веских причины, по которым вас «приземлили».

— Да? И какие же?

— Во-первых, «десятку» переделывают и модернизируют. Новые двигатели требуют серьезных доработок. Вы будете ее испытывать. Гриневичу досталась работа… поспокойнее, что ли. Он идет по вашим следам. Во-вторых, вы назначены в штаб перелета Леваневского.

— Вот как? Кому я там понадобился? — воскликнул я, ошарашенный новостью. — Но я — пилотажник! Ни разу не летал в Арктике. Есть же Водопьянов, Ляпидевский, Молоков, Громов. Чкалов и Байдуков наконец. Чем они хуже меня?

— Никто из экипажа Леваневского не летал в Арктике, — мрачно сказал Поликарпов, сделав ударение на слове «никто». — Кое-кто из тех, кого ты перечислил, тоже там будет. Вас назначили в Политбюро. Так что… сами понимаете.

— Постойте… Как же разрешили перелет, если никто из экипажа никогда не морозил себе задн… спину?

Поликарпов развел руками:

— Уж не знаю, что Леваневский наговорил в Политбюро, Алексей Васильевич. Но… сами понимаете, кто он такой. И какой. Не переживайте. Придет время, и вы подниметесь в воздух. Да так, что все ахнут! Вы мне верите?

— Разумеется, Николай Николаевич.

Я кивнул, вышел из кабинета и побрел к взлетной полосе. Гриневич с упоением выписывал в небе фигуры пилотажа прямо над аэродромом. С одной стороны, я восхищался молодым летчиком, с другой меня грызло нехорошее предчувствие. Слишком глубокие виражи он закладывает. Мы ведь никогда не испытывали машину на таких режимах…

Я наблюдал за Гриневичем до самой посадки — четкой, красивой, как в учебнике. И все равно хотелось предупредить, предостеречь летчика от таких вольностей. Но меня позвали на инструктаж, а после я попросту забыл это сделать. Потом я долго корил и упрекал себя за лень и забывчивость. Прояви я тогда больше инициативы, Гриневич остался бы жив.

Мне дали несколько нерабочих дней. Я посвятил их семье — жене и маленькой Диане. Дочь засыпала у меня на руках, Марина же недовольно ворчала:

— Ну вот как тебя отпускать на работу? Пока ты дома, она спокойная, как… Чкалов. Только за порог — кричит, как ненормальная. Едва можем успокоить. Дед извелся. Зина вся на нервах. Пусть Поликарпов освободит тебя от работы, что ли.

— Декретный отпуск?

— А что? Мужчинам тоже могут его дать. Что делать, если с ребенком никто больше не может справиться?

Жена шутила, я улыбался и чувствовал себя счастливым отцом. Такого блаженства я еще никогда не испытывал.

Семейная рутина затянула меня, и в штаб Леваневского я прибыл только к вечеру 12 августа.

Четырехмоторный гигант ДБ-А уже приготовили к старту и вкатили на горку — с нее перегруженной машине было проще разгоняться. Леваневского я приметил сразу, как и штурмана с механиками, а вот остальных, кроме Водопьянова и Байдукова, я не знал. Разве что рыжая шевелюра Полины, точно огонек спички в темном подвале, мозолила мне глаз. Разумеется, я попытался скрыться, раствориться в толпе. Но безуспешно. Полина догнала меня и схватила за руку. В летном комбинезоне точно по фигуре она выглядела привлекательно даже для меня — давно и прочно женатого человека, что уж там говорить о холостяках. Летчики, механики, даже простые красноармейцы поедали ее глазами.

— Ха! Ты куда это собрался, бухгалтер? Хлеба много, так зрелищ захотелось?

— Меня, между прочим, князь послал, — ехидно сказал я.

— Какой князь?

— Повелитель всего небесного. Поликарпов фамилия. Буду финансовые документы проверять. Вот ты знаешь, сколько шуб погрузили на борт ДБ-А?

— Нет… А сколько?

— Вот и я не знаю. Придется проверять накладные. Во всем должен быть учет и контроль.

— Учет и контроль, — Полина высунула язык, передразнивая меня. — Разве тебя не привлекает красота и совершенство форм машины, плывущей высоко в облаках?

— Этой, что ли? — я указал на самолет Леваневского. — Недоделанный тарантас. Он даже на трех моторах лететь не может. А если обледенение, неизбежное в таких широтах?

Мне показалось, что Полина сейчас выцарапает мне глаза.

— Да как ты смеешь так говорить?

— Отчет читал. У винтов нет флюгирования. Лопасти все равно крутятся и тормозят машину.

— Что ты понимаешь в самолетах? Ты — уж, а не сокол!

— Рожденный ползать, уйди со взлетной полосы! Так, что ли? Ха! Глянь на себя. Страшнее тигра. Того и гляди раздерешь меня когтями.

Полина вдруг сникла и махнула рукой.

— Да ну тебя. Вечно чушь несешь.

Мне, с одной стороны, очень хотелось честно рассказать, откуда я все это знаю, с другой стороны, я не желал, чтобы меня назвали обманщиком и все-таки расцарапали физиономию. Чисто из личной безопасности я пошел в комнату штаба перелета — он размещался в здании управления аэродрома. Кроме пары радистов там никого не было, зато стояла такая завеса табачного дыма, что я закашлялся и тут же вылетел на улицу. Там меня в очередной раз и поймала Полина. Да что ж она меня все время преследует? Я прямо спросил ее об этом.

— Должен же за тобой кто-то присматривать. Не то натворишь еще чего, бухгалтер. А вообще, скучно мне здесь. Все заняты важными делами. Никого знакомого — даже Чкалова нет.

— Он в Нижнем Новгороде… Горьком, кажется. После перелета совсем зазнался — руки не подает.

Полина зашипела, точно разъяренная кошка, сжала кулаки — как же, обидели ее кумира, но все же сдержалась. Просто демонстративно повернулась ко мне спиной, не удаляясь, впрочем, слишком далеко. Потом ее кто-то позвал, и она исчезла с моих жадных до девичьих прелестей глаз.

И тут произошло то, чего я не ожидал. К мне подошел Леваневский и пожал мне руку. На лице его были написаны два противоположных чувства: радость и печаль. Великолепный, сшитый на заказ костюм, не помог скрыть его состояние от меня.

— Ты меня прости, если что, за тот случай… Не хочешь лететь? Могу заменить Кастанаева на тебя. Даже сейчас.

Я почесал затылок: именно в эту секунду решалась моя судьба. С одной стороны, предложение знаменитого летчика — честь, конечно, с другой — Поликарпов