Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

У меня в груди что-то тихо-тихо сжалось.

— А дальше? — тихо спросил я.

— Дальше коробку открыли. Был двор. Наверное, утро, было очень светло, и меня слепил свет. Меня достали, куда-то понесли. Я брыкался, пытался укусить за руку. Потом укусил. Меня ударили. Я снова оказался в коробке. Она стояла на земле. Её забрал кто-то другой, снова был долгий путь, а в конце меня принесли сюда. К тебе. А ты меня не съел, не запер, не ударил и даже, — он хмыкнул, и в этой эмоции впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое, он даже не отчитал меня за классово чуждые высказывания.

Я молчал. Давал ему говорить дальше.

— У меня нет воспоминаний о небе, — тихо продолжил Феликс. — Я не помню, как я летал. Я не помню матери. Не помню ни одного сородича. У меня нет ни одного образа, который мог бы подсказать, как я оказался на свете. Когда я пробую что-то представить, — в голове только серый туман и отдельные обрывки чужих мыслей, вколотые куда-то под черепную коробку, как занозы. Про пролетариат, про классовую борьбу, про справедливость. Откуда они — не помню. Я просто их знаю и они настойчиво требуют, чтобы я с кем-то боролся, кого-то обличал, куда-то призывал. А с кем бороться я не знаю. Я, может, с самим собой должен бороться? Потому что кроме себя у меня и нет никого в этом мире.

Сова опустил голову ещё ниже. Плечи ещё уже. И я увидел, что одна из светло-серебристых маховых перьев у него на правом крыле чуть дрогнула. Так, дрожат перья у птиц, когда им очень холодно или очень страшно.

Химера. Слово это встало у меня в голове с той сухой ясностью, с которой встают медицинские диагнозы, когда клиническая картина сходится. Искусственно выведенное существо, собранное в лаборатории из донорских тканей нескольких видов, с подшитой памятью, с вколотой идеологической программой.

Ядро сборное, поэтому сканер и не опознаёт. Воспоминаний нет, потому что их и не было, существо никогда не летало, не было в стае, не имело матери в биологическом смысле слова. Его создали.

А потом как создали, так и выбросили. Очевидно, эксперимент кому-то не понравился: либо Феликс вышел неудачный, либо проект закрыли, либо лабораторию накрыла какая-то проверка.

Существо с неустойчивой идентичностью и ходячей политической программой — нежелательный артефакт. Его положили в коробку, передали перекупщику, а тот, вероятно, через Птичий рынок или его аналог, вывез подальше.

Бедолага Феликс.

Я смотрел на него. На этого маленького, пёстро-белого, с тонкими перьями на груди, с острым клювом и рептильными зрачками, одинокого, разгневанного на весь мир бойца чужого невразумительного марксизма.

И у меня в груди, где минуту назад сжалось, сейчас отозвалось тёплое, ровное, отцовское.

— Феликс, — произнёс я. — Слушай меня внимательно.

Сова поднял голову. Медленно. Один глаз посмотрел на меня прямо — открыто, без обычного своего рептильно-хитрого прищура.

— Ты не биологический материал. Ты — живое существо. Я не знаю, из чего тебя собрали, и не знаю, кто и зачем, но я знаю одно: ты думаешь, ты чувствуешь, ты со мной разговариваешь, ты способен на горечь. Значит, ты — личность. А личность имеет право на защиту.

Клюв Феликса чуть дрогнул. Он смотрел.

— Паспорт тебе мы сегодня не сделаем. С сегодняшним уровнем моих возможностей — не получится. Ни один бланк не пройдёт сверку по базе, любой сканер тебя раскроет, и этот бланк тебя не спасёт, а, наоборот, обречёт. Поэтому пока никакого паспорта. Просто живёшь у меня в клинике. На правах… на правах своего. Штатного сотрудника с функцией духовного наставника команды.

— Штатного сотрудника? — один глаз прищурился, и в голосе впервые за весь разговор снова мелькнула ироническая скрипучая нотка. Но уже не враждебная, а скорее умилённо-уставшая.

— Штатного. Ставку положу — миска корма в день и тёплая жёрдочка у окна. Профсоюзный взнос беру натурой: агитационными речами по четвергам перед Ксюшей, она к таким вещам восприимчива.

Феликс хмыкнул, почти по-человечески.

— А если — проверка? — спросил он уже серьёзнее. — Если те, о которых ты говорил, всё-таки зайдут?

— Если зайдёт — тебя на проверке не будет. Спрячу в дальний бокс, под чёрный чехол, на шумоподавитель. Скажем, что ты на карантине после эпидемии. Это я уже обдумал. Завтра прикуплю дополнительный плотный чехол.

Я, конечно, преувеличивал. Проще было его домой забрать. Но к такому стрессу он может быть сейчас не готов. Ему важно сейчас не менять обстановку и называть хоть какое-то место «домом». Пет-пункт под это определение подходил.

Феликс молчал. Обдумывал. Я видел, как у него под оперением работают мысли, и мысли эти впервые за всё время нашего знакомства не сводились к разоблачениям и лозунгам.

— Ты же понимаешь, — тихо спросил он, — что я — подделка? Что я не настоящий, не природный, не… не то, кем себя считаю?

— Понимаю, — я наклонился к клетке ближе. — Феликс. Послушай меня. Никто из нас в этом мире не до конца настоящий. Каждый собран из кусочков чужой памяти, чужих мнений, чужих идеологий. Только у тебя кусочки сложили в лаборатории, а у меня сложила жизнь. Разница есть, но она не такая большая, какой кажется. Твоя настоящесть, она в том, что ты умеешь чувствовать. Тот, кто тебя собирал, этого, возможно, не учёл. А зря.

Сова сидел. Молчала. Долго. И потом, после большой паузы, вдруг, не поднимая головы, тихо произнес:

— Спасибо, доктор.

И я не узнал собственной реакции. Потому что в эту секунду у меня защекотало где-то в носу. По-настоящему. Молодой ветеринар двадцати одного года от роду, человек с хорошо отработанной дисциплиной эмоций, чуть-чуть отвернулся от клетки, чтобы сова случайно не увидел, что у её доктора глаза на секунду стали как-то особенно блестящими.

— Ладно, — сказал я ровнее. — Все спим. Завтра — продолжаем.

Встал. Пошёл к столу. Сложил пустой бланк с пометкой «на Феликса» обратно в папку, а папку — в нижний ящик сейфа. Закрыл на ключ.

У клетки, когда я проходил мимо, Феликс тихо сказал вслед:

— Доктор.

— Да?

— Эта вот… идея про агитационные речи по четвергам. Мне импонирует. Я готов.

— Я знал, Ильич.

— И ещё, — он помолчал. — То, что я сказал спасибо, — пусть останется между