Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Вопросов он больше задавать не стал. Умный парень. Когда надо — умеет быть умным.

Я молчал, давал им время переварить. Знал, что он ни в какие книжки в жизни не полезет.

Саня первым поднял голову.

— Мих, — сказал он тихо. — Получается… получается, эти бумажки — они безопасные? Вообще?

— Безопасные. Полностью. Никто их не ищет, потому что для системы их не существует.

— И мы их реально можем использовать?

— Можем. И будем, — подтвердил я.

В глазах у Сани, наконец, зажглось. По-настоящему. Как зажигается фара после поворота ключа зажигания — сначала тускло, мигая, а потом ровным, радостным светом.

— МИХ!!! — выдохнул он. — ТЫ ЧЕГО СИДИШЬ-ТО⁈ — Саня вскочил со стула. Ножки скрипнули по линолеуму. — МИХ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО МЫ ТОЛЬКО ЧТО СДЕЛАЛИ⁈

— Сядь, Шестаков, — я поднял ладонь. — Сядь, пока я тебе голову не открутил обратно.

Саня остановился на полушаге. Но садиться не стал. Стоял посреди приёмной, широко расставив ноги.

Ксюша на стуле всё ещё смотрела на бланк. Но уже не остекленело. По её лицу разливался постепенный, нарастающий румянец. Она положила ладонь поверх кремового листа. Погладила голограмму, как гладят что-то драгоценное. Вроде котёнка или только что испечённого каравая.

— Ксюх, — выдохнул Саня. — Ты представляешь? Нет, ты представляешь⁈

— Сорок восемь штук, — прошептала она.

— СОРОК ВОСЕМЬ! — Саня шлёпнул ладонью по своему бедру. — Пятеро наших — это раз. Остаётся сорок три запасных! На все случаи жизни! Принесут нам завтра, я не знаю, какую-нибудь редкую тварь без документов — шлёпнули бланк, номер в реестр, зверь чистый! Или через месяц мы возьмём ещё кого-то, из таких же, сирых и бездомных, — бланк в руки, готов!

Он заходил по приёмной. Руки у него плясали, поднимались, опускались. Розовый фартук, надетый на него два дня назад на исправительных работах, валялся на вешалке, — и сейчас Саня, пробегая мимо вешалки, на ходу шлёпнул по фартуку ладонью, как хоккеист после гола шлёпает по борту.

— МИХ! Да это же клад! Это же просто… да это же как… как если ты нашёл закрытый счёт на имя умершего родственника в швейцарском банке! А у нас их сорок восемь! Сорок! Восемь! — продолжал он.

Ксюша вдруг подскочила со стула. С такой резвостью, что стул сзади покачнулся, но не упал. Она встала в полный рост, и на лице у неё было выражение, которого я у неё раньше вообще не видел: чистое, незамутнённое, как у пятилетнего ребёнка перед ёлкой.

— Михаил Алексеевич, — выдохнула она, — мы же можем их теперь всех зарегистрировать! Пуховика, Искорку, Шипучку, Феликса, Пухлежуя — всех! По бумагам! С номерами! Они же станут у нас законными петами! Как у нормальных людей!

— Как у нормальных людей! — подхватил Саня, тыча пальцем в потолок, будто ставил точку в какой-то великой речи. — ТЫ СЛЫШИШЬ, МИХ⁈

— Слышу, — ровно ответил я.

Саня остановился. Развернулся ко мне.

— Тогда чего ты сидишь, как будто похороны⁈ Миха, мы же… мы же только что спасли клинику! Мы! Вдвоём! Я и Ксюха! ПРЕДСТАВЬ⁈ — воскликнул он.

Ксюша светилась. Саня светился. Они оба стояли передо мной, и в их глазах — мокрых, уставших, покрасневших от сегодняшнего утра, — горел тот ровный праздничный свет, от которого в любой нормальной комнате сразу становится теплее.

Пухлежуй, пришедший в приёмную из стационара, уловил момент и лёг между ними. Уложил мордочку на Санин ботинок. Обрубком хвоста постучал по полу.

Я смотрел на эту картину.

В груди у меня было тихо и тепло. Совсем не то, что я хотел бы чувствовать в эту минуту, — потому что в эту минуту мне полагалось быть суровым, не отходить от линии, не позволять двум оболтусам решить, что «всё хорошо, что хорошо кончается».

Я встал. Оттолкнул стул.

Обошёл стол.

Встал напротив них — ровно так, чтобы мой рост и моя поза ещё усиливали то, что я собирался им сейчас сказать.

И перевёл глаза в режим «гранит».

— Рано радуетесь, — произнёс я тихо. Голос у меня был такой, с которого у студентов на операции сводит судорогой пальцы. — Остался ещё один нюанс.

Глава 13

Саня замер. Улыбка у него застыла на полпути к щеке, не дойдя.

Ксюша опустила руку.

— Миш… — робко начал Саня.

— Молчи. Я говорю, — я окинул их обоих взглядом. Долгим, суровым, без единой милосердной ноты.

— Сделаю вам короткое напоминание. Вчера вечером, здесь же, в этой самой приёмной, я вам двоим — тебе, Шестаков, и тебе, Ксюша, — прямо в лицо, под запись моей памяти, сказал: мы не идём за бланками. Это статья. Это уголовка. Это тюрьма. Это подстава для клиники. Я не буду, вы не будете. Разговор окончен. Я сказал это ясно? Без двойных смыслов? Однозначно?

— Ясно, — промямлил Саня.

— А ты что сделала, Ксюша?

— Я… я… — замялась Ксюша.

— Ты пошла с ним. Через мой прямой запрет, с пониманием, что это подсудно, с пониманием, что провалиться вы могли легко — и провалились бы, если бы Комарова заметила вас на десять секунд раньше, или если бы на столе оказалась не папка, а дипломат у ног Сидорова, или если бы в эту кофейню зашёл участковый. Вы играли в рулетку, и пуля в револьвере была там, где положено. Только на этот раз не щёлкнуло.

Саня опустил глаза в пол.

Ксюша шмыгнула носом. Тихо, стыдливо.

— Вы нарушили мой прямой приказ, — продолжил я. — И вы подставили не только себя, но и меня, клинику, всё, ради чего я тут вкалываю. Если бы вы попались — вас бы взяли за кражу вещдоков, меня бы взяли за организацию преступной группы, потому что я ваш руководитель, и по правилам системы ответственность за вас несу я. Не ваши мамы. Я. У нас на клинике висит аренда, у нас на стационаре лежат звери, у нас репутация, которую мы строим по кирпичику. И вы могли всё это в один миг обнулить.

Я сделал паузу. Подождал, пока сказанное осядет.

— Так что радоваться пока нечему, — закончил я.

Саня стоял. Смотрел в пол. Плечи у него обвисли ровно