Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

носом! У меня вчера — вчера! — был с вами разговор. Подробный разговор. О статье сто шестьдесят второй. О группе лиц по предварительному сговору. О восьми годах колонии с конфискацией имущества. Я вам не сказки на ночь рассказывал. Я вам объяснял, что произойдёт, если вы влезете в эту тему. И что вы сделали⁈ Вы влезли!

— Мих, — тихо сказал Саня, глядя в пол.

— ШЕСТАКОВ! Ты вообще слышишь меня⁈ Когда я с тобой разговариваю, меня слушать надо, а не отвечать, не возражать, не ерепениться — СЛУШАТЬ!

Саня молчал. Опустил голову. Плечи у него обвисли — не театрально, а честно, — как обвисают плечи у школьников перед завучем, застукавшим их за курением в туалете.

— А теперь главное, — продолжил я, и голос у меня стал тише, но оттого — опаснее. — Теперь то, о чём вы, двое героев, видимо, даже не подумали.

Я взял со стола папку. Подбросил её на ладони.

— Эти бумаги — они не просто настоящие. Они номерные. У каждого бланка — уникальный номер, зарегистрированный в общей базе ГосВетНадзора. Каждый бланк отслеживается. Когда ветеринар заполняет паспорт, он вносит номер бланка в реестр, и реестр автоматически сверяет: выдан ли такой номер, кому, когда. Выдан конкретной клинике — запись проходит. Числится вещдоком по уголовному делу о контрабанде — реестр тут же подаст сигнал, и к вам через неделю приедет оперативная группа.

Ксюша побелела.

— Значит, — продолжил я, — что, по сути, вы мне принесли? Вы мне принесли пятьдесят — сколько их там, пятьдесят?

— Сорок восемь, — тихо поправил Саня.

— Сорок восемь клеймёных бумажек с номерами. Каждая из этих бумажек, если я её использую, — это срок не только для меня, но и для вас, и для всей клиники. Потому что по цепочке сразу вскроется, что я кормил зверей нелегально, что я подделал документы, что я участвовал в хищении вещдоков. Нас всех посадят. Разом. Под одно уголовное дело.

Я положил папку обратно на стол с тяжёлым шлепком.

— Толку мне от этих бумажек⁈ Это не спасение, это — мина замедленного действия! Вы мне принесли не паспорта, вы мне принесли приговор! — продолжил я.

Ксюша всхлипнула. Тихо, сдержанно, в кулачок, — но всхлипнула.

У меня внутри что-то сжалось, но я этого «что-то» постарался не показать.

— Саня, — выдохнул я, глядя на него в упор. — Ты только что подставил всех, кого любишь. Понимаешь? Пухлежуя, Ксюху, меня, клинику. Всех. И ради чего?

— Я думал… — начал он.

— Ты не думал, Саня. Ты действовал. Это — разные глаголы.

В приёмной воцарилась тишина. Гудел обогреватель. За стеной, в стационаре, Пухлежуй, очевидно, почуявший тон моего голоса, жалобно подал голос: «Нрмммм?»

Ксюша, по-прежнему с опущенной головой, шмыгнула носом ещё раз. Провела рукавом по щеке. Очки у неё запотели окончательно.

Я сделал глубокий вдох. Попытался сбросить ярость. Сбросить не удалось — только частично приглушить.

— Вон, — бросил я тихо, но жёстко. — Оба. Идите по домам. Я должен теперь решить, что делать с вашим «подарком». И решить так, чтобы никто не сел.

Саня стоял. Не двигался.

— Мих… — осторожно обратился он.

— Вон, я сказал, — отрезал я.

Он протянул руку, будто хотел показать, что у него в кармане есть ещё какая-то карта. Потом раздумал. Опустил руку. И, с тем подавленным видом, с каким мальчишки уходят с родительского собрания, куда их утащили за уши, развернулся к двери.

Ксюша последовала за ним. Плечи у неё мелко-мелко вздрагивали.

В эту секунду я уже сам был готов их отпустить и начать спокойно разбирать папку, отсортировывать, думать. Злость уходила, уступая место трезвому расчёту. Но что-то во мне ещё не успокоилось до конца, — какая-то остаточная ярость, та лишняя энергия, которой было некуда деться.

И я сделал то, чего делать не стоило.

Схватил папку со стола. Развернулся. Бросил — не в Саню (не настолько я вышел из себя), — а в сторону двери, на пол, резким движением, с таким расчётом, чтобы папка плюхнулась у ног Сани и Саня сам забрал её обратно.

Папка пролетела по дуге.

И в воздухе, в середине траектории, случилось то, на что я никак не рассчитывал.

Лента на папке, уже подорванная, лопнула окончательно. Пластиковая крышка распахнулась в воздухе, как створка раковины. Из папки посыпались бланки и повисли в воздухе на полсекунды, прежде чем осыпаться на пол.

А следом из глубины папки, из её внутреннего кармашка, который я, развернув папку в первый раз, даже не стал открывать, вылетел белый конверт.

Пухлый. Плотный. Заклеенный, но под клапаном угадывалось что-то твёрдое и ровное, с той характерной прямоугольной плотностью, которая у предметов определённой природы ни с чем другим не спутаешь.

Конверт ударился о крышку стола. Подскочил. Клапан отошёл.

И из-под клапана, лениво, как карты из руки уставшего фокусника, выкатилась пачка.

Банкноты.

Толстая, плотно перехваченная коричневой аптечной резинкой пачка пятитысячных купюр. Верхняя лежала лицом вверх — синеватая, с портретом, с водяными знаками и защитными нитями. По толщине пачки я на глаз определил: сто, может сто двадцать банкнот. От пятисот до шестисот тысяч рублей. Может, больше.

В воздухе, ещё секунду, висели кружащиеся бланки. Потом они плавно сели на пол.

Тишина.

Я стоял. Смотрел.

Саня замер у двери, обернувшись на звук. Ксюша стояла прижавшись к косяку. Они не успели выйти из клиники.

У обоих были округлённые до размеров пятирублёвой монеты глаза.

Я медленно, очень медленно, наклонился к столу. Поднял с его крышки пачку купюр. Взвесил на ладони. Она была тяжёлая.

Пальцы дрогнули. Я перевернул пачку. Посмотрел на вторую сторону. Потом на срез. Купюры по бокам обтрёпаны, хорошо поработавшие бумажки. Настоящие.

Положил пачку обратно на стол.

Нагнулся. Поднял один из рассыпавшихся бланков. Пошёл с ним к лампе. Поднёс к свету.

Голограмма на бланке переливалась всеми оттенками радуги. Водяной знак — герб в верхнем углу — просвечивал чётко. Штрихкод в правом нижнем углу был нанесён типографским способом, с той характерной структурой линий, какую на домашнем принтере не воспроизвести никогда. Номер серии выбит микротиснением, с ощутимой шероховатостью под ногтем.

Настоящий бланк. Стопроцентно настоящий.

Я перевёл взгляд с бланка на пачку купюр.

С пачки купюр снова на бланк.

И в голове у меня, со щелчком, так же громко, как щелкает затвор хорошего хирургического инструмента, — встала на место картина. Целиком.