Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

ударил тот самый фирменный запах пекарни — ливера, лука, слоистого теста. В прошлой жизни, помнится, от этой смеси у меня всегда начиналось обострение гастрита. В нынешнем молодом теле гастрита пока не водилось, и первый же укус прошёл с тем особым удовольствием, доступным только двадцатилетнему желудку и только после нервного утра.

Панкратыч, дожевав половину пирожка, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Слушай, Покровский, — произнёс он с мечтательной ноткой, — ну вот. Угодил Валентине. Теперь она ко мне точно лучше относиться будет.

Я откусил пирожок. Прожевал. Проглотил.

И, сохраняя самое непроницаемое лицо из тех, какие у меня имелись в арсенале (арсенал у меня был богатый, наработанный на консилиумах перед Синдикатовскими комиссиями), произнёс ровным голосом:

— Так это, Семён Панкратыч… Пета-то я к ней привязал. Синхронизацию провёл. Феромон мой капал на запястье. Она теперь, выходит, ко мне лучше относиться будет.

Панкратыч замер на полушаге.

Пирожок остановился у него на полпути ко рту.

Глава 11

Лицо Панкратыча, только что расслабленное, размякшее от триумфа, дёрнулось. Потом застыло. Потом, медленно, как лампа накаливания при перепаде напряжения, начало бледнеть. От скул вниз — к подбородку. От щёк к шее.

Кусок пирожка у него во рту, оказавшийся в этот момент на грани глотания, пошёл не в то горло. Панкратыч закашлялся глубоко, с надрывом.

Я хлопнул его по спине.

Он отмахнулся. Откашлялся. Сплюнул крошку в сторону, которая долетела до лужи. И в этот момент всё медленно покатилось с другой стороны: бледность сменилась приливом, прилив — багровым цветом, багровый цвет — сизыми пятнами на щеках, и под конец Панкратыч стоял передо мной, как чугунный котёл, только что снятый с огня и готовый закипеть.

— Покровский, — прохрипел он. — Ты… ты чего сейчас сказал⁈

— Ничего особенного, Семён Панкратыч. — я откусил ещё. — Так, профессиональное наблюдение.

— Как это — профессиональное⁈ Какое, к чёрту, профессиональное⁈ Это же я его купил! Я! Восемьдесят тысяч своих кровных отдал! Я его дарил!

— Дарили — это правильно, не спорю, — я пожевал. — Но знакомство-то проводил я. Феромон-то мой. Первый запах, ассоциируемый с хозяйкой, — мой. Научно доказано: именно первый запах отпечатывается в эмоциональной памяти зверя как якорь. А через этого зверя, Семён Панкратыч, якорь формируется и у хозяйки.

Я прожевал. Очень обстоятельно.

— Так что биологически получается, что Валентина Степановна теперь связана через фенека… со мной, — последнюю фразу я произнёс с такой деловитой невозмутимостью, с какой ставил диагнозы «воспаление эфирных каналов второго типа» на консилиумах в столичном госпитале.

Панкратыч посинел. Причём как-то странно. Одновременно с багрянцем. Лицо у него стало двуцветным — сизо-красным, — и на лбу проступила вена, которую я до этого у него видел только в один раз: когда он принёс ко мне Шипучку-мимика, прожёгшего его любимую чугунную сковородку, и узнал стоимость замены сковороды.

— ТЫ… — он втянул воздух. — ТЫ!..

— Я, — подтвердил я, жуя свой пирожок.

— ТЫ ЖЕ НИЧЕГО НЕ ДАРИЛ! Я ДАРИЛ!

— Семён Панкратыч, тише. На вас люди оглядываются. Вон бабушка с авоськой подозрительно смотрит.

— ПОКРОВСКИЙ, ТЫ САМАЯ НАСТОЯЩАЯ СВОЛОЧЬ! — выдал он на уличный простор, и звук этот раскатился по всему переулку, отразился от стен соседних домов и вернулся двойным эхом.

Бабушка с авоськой ускорила шаг.

— Поклянись, — прошипел Панкратыч, делая шаг вперёд и нависая над моим плечом, — что ты мне сейчас врёшь!

Я посмотрел ему в лицо. Выдержал паузу, достойную фармацевтической рекламы. Потом позволил себе дрогнуть уголком рта.

— Да я ж шучу, Семён Панкратыч, — сказал я.

Две секунды Панкратыч переваривал.

А потом он выдохнул с таким облегчением, будто с плеч у него сняли чугунную плиту и переложили её в кузов соседнего грузовика. Лоб у него мгновенно покрылся испариной, вена на лбу успокоилась, синева и багрянец стёрлись со щёк.

— Покровский, — произнёс он хрипло, — я тебе когда-нибудь сломаю шею. За шутки такие.

— Постараюсь, чтобы не пришлось.

Ну не мог я удержаться от такого. Он надо мной слишком долго издевался. Так что небольшие душевные терзания ему даже не повредят. А я лишний раз убедился в том, что он неровно дышит к Валентине Степановне.

— Ну что за человек… — он потряс головой. — Я же чуть инфаркт не словил!

— Рано вам инфаркт. Валентина Степановна расстроится, — я откусил ещё кусочек булочки и зашагал дальше по тротуару. — Рад, что у вас с ней всё хорошо складывается. Берегите эту симпатию, Семён Панкратыч. Такие вещи в жизни нечасто случаются.

Я зашёл в Пет-пункт и не оборачивался. За спиной послышались торопливые шаги. Следом — шумное Панкратычево дыхание. А потом и его голос, громкий, нервный, чуть не сорвавшийся:

— ПОКРОВСКИЙ! А НУ ОСТАНОВИСЬ!

Я не остановился.

— МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕТ! ТЫ СЛЫШИШЬ⁈ ЗАБУДЬ, ЧТО ВИДЕЛ! — кричал он.

Я помахал рукой, не оборачиваясь.

— МЫ С ТОБОЙ НА ЭТУ ТЕМУ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ!!! — повторил он.

Панкратыч за спиной простонал что-то нечленораздельное, плюнул в лужу и зашагал за мной следом, явно обдумывая, как в ближайшие пятнадцать минут стереть из моей памяти всё услышанное и увиденное.

Я тихо засмеялся. Не вслух, а скорее себе под нос, чтобы он не услышал.

Хороший был день. За всё утро уже третий подарок судьбы: спасли зверя, женщина счастлива, пирожки горячие, а мой арендодатель теперь вечный должник по части сердечной тайны. В такие моменты жизнь, в её двадцатиоднолетнем исполнении, показывает себя с неожиданной стороны.

Плохо было одно.

У меня по-прежнему не было документов на пятерых нелегальных зверей, а времени до возвращения Комаровой осталось меньше двух суток.

Я повесил куртку на крючок. Положил пакет с булочками на стол. Прошёл по стационару, проверил зверей.

Пуховик спал. Искорка дремала на тёплом камне в новой ванночке. Шипучка, плотно свернувшаяся в углу своего террариума, дышала медленно, равномерно. Феликс смотрел на меня одним глазом с верхней жёрдочки, молча — очевидно, копил энергию для послеобеденной революционной речи.

У зверей — порядок. У хозяина — всё ещё проблемы.

Я вернулся в приёмную. Сел за стол. Открыл ноутбук.

Экран засветился неторопливо — старенькая техника, купленная за копейки, работала на честном слове и паре оставшихся в живых процессорных ядер. Мессенджер. ВПН. Страница теневого форума, на которой я оборвал поиск из-за засады.

Палец ударил по клавише.