Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

здесь, — сказал священник, — проходит единственная дорога, которая связывает нашу провинцию с землями на юге. Слева и справа — только крутые, поросшие лесом склоны, непроходимые для войска с обозом и пушками. Если враг пойдёт с юга — а именно этого он ожидает в случае большой войны, — то пройти он сможет только здесь, через это узкое горло. Он хочет, чтобы ты подумал, как можно перекрыть этот проход так, чтобы малое число защитников могло надолго, задержать многократно превосходящего числом противника, — заставить его штурмовать шаг за шагом, теряя людей на каждой пяди этой узкой земли, пока подойдёт подкрепление из глубины провинции.

Дмитрий, спешившись следом за остальными и разминая затёкшие от непривычной езды ноги, медленно двинулся вдоль ущелья, вглядываясь в его очертания тем же внимательным, оценивающим взглядом, каким привык разглядывать капризное, своенравное дерево перед тем, как пустить в дело рубанок. Он смотрел на узость прохода, на крутизну откосов, на быстрый, шумный ручей, пересекавший дорогу почти посередине ущелья, и в голове его, помимо воли, начали медленно, неуверенно, но всё же складываться первые, ещё смутные образы будущих укреплений — двойной частокол здесь, ловчая яма там, приподнятая площадка для стрелков вон на том выступе скалы, — и, хотя он по-прежнему не был до конца уверен, что все эти идеи окажутся годными на деле, впервые за долгое время он почувствовал знакомый, полузабытый азарт мастера, которому предстоит решить настоящую, сложную задачу, а не просто выточить очередную ровную доску.

Глава 13

Линия обороны

Утро следующего дня началось для Дмитрия с непривычной суеты: во двор его нового дома, ещё пахнущего свежим деревом и кипарисовым паром от вчерашней купели, первым появился отец Феррейра, а через пять минут один из молодых самураев свиты — тот, кого Дмитрий про себя называл Молчуном за неизменную, будто высеченную из камня, серьёзность лица, — вошёл ведя в поводу невысокую, но крепкую пегую лошадку, а следом за ним шёл слуга, несущий на вытянутых руках плоский деревянный ящик, перетянутый шёлковым шнуром.

— Хаттори Кадзуо-сама распорядился, передать тебе этого коня и эти письменные принадлежности для поездок к ущелью и начертанию плана защитных сооружений.

С трудом, но уже более-менее нормально Дмитрий понял смысл сказанного не прибегая к услугам отца Феррейро.

В ящике оказались письменные принадлежности: плоская чернильница из чёрного камня с растёртой тушью, несколько заострённых бамбуковых палочек разной толщины — то, что здесь заменяло перо, — и стопка тонкой, но плотной рисовой бумаги, свёрнутой в аккуратный рулон и перевязанной той же лентой. Дмитрий взял в руки одну из бамбуковых палочек, повертел её, попробовал на вес — инструмент был лёгким, почти невесомым, совершенно чужим для руки, привыкшей к тяжести карандаша или шариковой ручки, — и, обмакнув кончик в тушь, попытался провести первую линию на пробном клочке бумаги. Линия вышла кривой, дрожащей, местами слишком жирной, местами едва заметной, будто чертил не взрослый мужчина, а неуклюжий первоклассник, впервые взявший перо в руки.

— Дьявол, — пробормотал он по-русски, разглядывая эту первую, позорную закорючку, и Феррейра, стоявший рядом, понимающе усмехнулся.

— Не переживай, Дзимитори. Здешние писцы учатся этому искусству с пяти лет, и даже тогда не у всех выходит красиво. Но твоё дело — не каллиграфия, а точность в нанесении оборонительных линий на бумаге. Поэтому привыкать и рисовать будешь на ходу.

Привыкать пришлось долго и мучительно. В первый же выезд к ущелью, куда его сопровождали теперь уже трое всадников из личной охраны Кадзуо — тот самый Молчун, ещё один самурай постарше, с рассечённой когда-то бровью, отчего левый глаз его казался вечно прищуренным, и юноша на вид не старше двадцати пяти лет, судя по всему, только недавно получивший право носить два меча. Дмитрий довольно быстро понял, что пытаться делать замеры и сразу же переносить их на драгоценную рисовую бумагу — затея заведомо провальная. Бумага была слишком тонкой, слишком чувствительной к сырости утренней росы, а бамбуковое перо слишком капризным, чтобы выводить им точные линии прямо на месте, стоя на неровной, каменистой земле ущелья. Поэтому он выработал для себя иной порядок работы, тот самый, к которому привыкли его руки ещё дома, за верстаком, когда прежде, чем взяться за чистовой чертёж, он всегда набрасывал первые прикидки где придётся — на обрывке обоев, на куске картона, а то и просто на широком обрезке доски. Здесь, за неимением обоев и картона, его черновиком стала сама земля. Спешившись у входа в ущелье, он брал в руки простой заострённый прут — и, приседая на корточки, чертил на влажной, податливой глине контуры будущих сооружений: линию частокола здесь, изгиб рва там, квадратики сторожевых вышек на возвышенностях. Стирал ладонью, если получалось неверно, чертил заново, добавлял, убирал — и только когда рисунок на земле его более-менее устраивал, присаживался на плоский камень, подкладывал под лист бумаги тот самый ящик с письменными принадлежностями и осторожно, стараясь не давить слишком сильно, переносил очищенный, устоявшийся в голове план набело. Самураи, сопровождавшие его в этих поездках, поначалу держались поодаль, с той настороженной отчуждённостью, с какой воины обычно относятся к людям, не имеющим отношения к их ремеслу, но довольно скоро их сдержанность сменилась откровенным, почти детским любопытством. Особенно поразило их то, как Дмитрий производил замеры. Старик-староста, узнав от Феррейры, что чужестранцу нужна верёвка для измерений, принёс ему бечеву, сплетённую из рисовой соломы, на которой сам же, посовещавшись с Дмитрием через жесты и обрывки слов, навязал ровные узелки — расстояние между соседними узлами составляло примерно один японский кэн, равный около шести местных сяку, что в свою очередь было довольно близко к привычным Дмитрию двум метрам, и он, чтобы не путаться, тут же прикинул в уме этот интервал как что-то вроде «полутора его собственных шагов», благо руки и ноги у него были достаточно длинными, чтобы такое сравнение оставалось верным на глаз. Всего на верёвке было навязано полсотни узлов, так что общая её длина позволяла отмерять расстояния до полусотни кэнов кряду, а для более коротких промежутков Дмитрий попросту считал собственные шаги, заранее вымерив у себя дома, сколько метров укладывается в десять его обычных, размеренных шагов. Молчун и самурай с рассечённой бровью, а следом за ними и юный оруженосец, стояли у края тропы и молча наблюдали, как чужак — человек в скромном тёмно-синем кимоно мастерового, но уже пользующийся явной благосклонностью самого даймё, — деловито растягивает узловатую верёвку