Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

удосужился, а тот, кажется, и не спешил напоминать об этом, — и невысокая полка, на которой рядами стояли глиняные горшочки с солью, соевой пастой, сушёными травами, какие каждый понемногу из крестьян дал из своих личных запасов. Для того, чтобы по человечески мыться и удивить японцев, Дмитрий изначально планировал рядом с домом построить ещё рубленую баню из брёвен, но отец Феррейра отговорил его от этой затеи ссылаясь на то, что такое строение будет выглядеть слишком вычурным на фоне его дома, а во вторых для этого нужны дополнительные стволы деревьев на которые даймё не давал разрешения. Лучше сделать всё по японским обычаям. Для этого необходимо заказать у городского бондаря фурако — большую деревянную купель. Японцы греются и омываются в ней. Только проси сделать её из хиноки, японского кипариса, он от горячей воды пахнет, как божественный сад и не гниёт.

Дмитрий вздохнул, но спорить с этим не стал, он уже не раз мылся здесь в таких фурако в доме Мидори. Было по началу немного непривычно, что сначала ты сидишь на низкой табуретке, ковшиком из ведра поливаешь себя, одновременно мочалкой стирая пыль и грязь, а уже после чисто вымытый лезешь в эту бадью, где лежишь в горячей воде и чувствуешь настоящее блаженство. Поэтому от строительства бани он отказался, считая, что и так получил от местного даймё больше чем мог мечтать любой на его месте. Через старосту и священника сделал заказ у местного бондаря на изготовление деревянной купели. Через пять дней к дому на телеге привезли заказ. Это была огромная, круглая бадья высотой почти по грудь Дмитрию. Бондарь потрудился на славу: десятки вертикальных деревянных клёпок из ароматного кипариса были подогнаны друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть и волосок. Снаружи эту мощную конструкцию намертво стягивали три толстых обруча из свитого бамбука. Для этой бадьи Дмитрий выделил отдельную угловую пристройку. Пол здесь сделали не земляным, как в крестьянских хижинах, а выложили плоёным речным камнем с заметным наклоном к центру. В самой низкой точке камни расступались, открывая зев дренажной трубы, уходящей под углом наружу, в сточную канаву за домом. В самом дне деревянной купели вставлялась выточенная из дерева длинная пробка-затычка с привязанной к ней верёвкой. Стоило потянуть за шнур — и вся вода из бочки устремлялась на каменный пол, а оттуда сразу уходила в землю. Самой сложной частью стала система подогрева, которую Дмитрий видел, но сам вряд сумел бы её сделать,—пришлось прибегнуть к помощи мастера-литейщика, которого Сигэнори любезно предоставил ему в помощь и тот создал вертикальную печь — герметичный цилиндр из толстой кованой меди. Сверху из этого цилиндра выходила железная дымовая труба, шедшая под потолок и наружу. Чтобы случайно не прислониться спиной к раскалённому металлу, её отгородили от печи защитной решёткой из деревянных реек. Проверить систему решили в тот же вечер. Крестьяне помогли натаскать в фурако колодезной воды. Дмитрий наколол мелких щепок и забросил их сверху прямо в медное чрево встроенной печи. Огонь весело загудел, труба затрещала от жара. Медь мгновенно раскалилась и начала интенсивно отдавать тепло воде. Уже через полчаса над купелью поднялся густой, пахнущий хвойной смолой пар. Он снова, как это делали японцы, сел на низкую скамеечку рядом, тщательно омылся из ручного ведра с мочалкой, смыв всю строительную пыль прямо на наклонный каменный пол, и только после этого, абсолютно чистым, перешагнул через высокий бортик фурако. Горячая вода сомкнулась над плечами. Медная печь тихонько потрескивала рядом, сохраняя тепло и он снова ощутил приступы настоящего блаженства, чувствуя, как горячая вода помогает расслабиться натруженным мышцам тела. Здесь же, у стены, притулилась и невысокая деревянная бадья, сколоченная самим Дмитрием из обрезков кедра, оставшихся после стройки, — идея пришла ему в голову ещё на второй неделе, когда он вдруг поймал себя на том, что руки его, привыкшие дома к простому умыванию над раковиной, здесь каждое утро мнутся над мелким глиняным кувшином, и решил, что мастеру негоже обходиться без нормальной посуды для воды: сбил обручи из гибкого бамбука, подогнал днище так же плотно, как подгонял стыки в мебели, и бадья вышла крепкой, без единой течи, — маленькое, но по-настоящему его собственное изделие, сделанное не по чужому заказу и не по чужому образцу, а по собственной прихоти и нужде, какое в какой-то степени уже могло конкурировать с изделием мастера бондаря, но он к этому пока не стремился.

С того самого дня, как Дмитрий переселился под новую крышу, Мидори стала приходить к нему дважды в день — рано поутру, когда небо только начинало сереть, и ближе к вечеру, когда солнце клонилось за холмы. Она хлопотала по хозяйству с той же тихой, безмолвной сосредоточенностью, какую Дмитрий помнил ещё по первым дням своего пребывания здесь, только теперь в этих хлопотах появилось что-то новое, почти материнское: она не просто готовила и убирала, но делала это с той особой заботливостью, с какой ухаживают не за чужим постояльцем, а за собственным, пусть и взрослым уже, сыном. Она стирала его кимоно в холодной воде ручья, выколачивая ткань деревянной колотушкой, аккуратно развешивала сушиться на протянутой между двух столбов верёвке, штопала прорехи там, где грубая ткань не выдерживала тесла или пилы, подметала циновки веником из рисовой соломы и, если замечала беспорядок среди инструментов, молча, без единого слова упрёка, раскладывала их по местам. Дмитрий, наблюдая за ней, всё чаще ловил себя на том, что испытывает к этой немолодой, немногословной женщине чувство, которое трудно было бы назвать иначе, чем сыновней благодарностью, — она заменила ему в этом чужом мире не просто хозяйку, но что-то куда более важное, ту тёплую, безусловную заботу, какой ему так не хватало с тех пор, как не стало собственной матери. Именно эта близость и подтолкнула его к тому, чтобы всерьёз, а не для одной лишь практической нужды, взяться за японский язык. По вечерам, пока Мидори готовила ужин, он садился рядом на низкую скамеечку и, тыча пальцем то в очаг, то в котелок, то в собственную грудь, старательно, по слогам, выговаривал слова, которые запомнил за день, а она, вопреки обычной своей сдержанности, всякий раз чуть заметно улыбалась и поправляла его произношение, качая головой, если он путал ударение. В ответ Дмитрий, посмеиваясь, пытался учить её русским словам — простым, бытовым: «вода», «хлеб», «спасибо», «доброе утро», — и Мидори, повторяя их, морщила лоб от напряжения, шевелила губами, будто