Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

реки, встречал сумерки тишиной, какая бывает лишь в местах, где власть настолько прочна, что не нуждается в лишнем шуме. Стены его, сложенные из грубого, почти не обработанного камня, поднимались уступами, повторяя естественный рельеф холма, а поверх каменного основания высились белёные деревянные ярусы самого донжона — тэнсю, — с загнутыми кверху краями черепичных крыш, похожими на крылья хищной птицы, готовой в любой миг сорваться с места. Ров, вырытый у подножия стен и наполненный водой из той же горной реки, отражал в этот час последние, гаснущие отблески заката — тускло-багровые, будто кровь, разбавленная в воде. Внутренние покои даймё располагались во втором ярусе донжона, в комнате, устроенной по всем правилам достоинства и вкуса, но лишённой той показной роскоши, какую можно было бы ожидать от европейского вельможи такого же ранга. Пол был устлан татами безупречной укладки, а стены, затянутые расписной бумагой, на каких было изображение склонившихся под снегом сосен и летящих над горным озером журавлей, выполненные тушью и скупыми, точными мазками светлой краски. В нише токонома, куда падал последний вечерний свет из открытого на веранду проёма, лежал единственный предмет, притязающий на роскошь, — старинный меч в чёрных лакированных ножнах, лежащий на невысокой подставке горизонтально, рукоятью влево, как кладут оружие, которым не собираются пользоваться немедленно, но и не намерены прятать далеко.

Сигэнори сидел на невысокой подушке у низкого лакированного столика, всё ещё в том же тёмно-синем, почти чёрном кимоно, в каком принимал во дворе усадьбы русского чужестранца, только теперь без парадного хаори — вечер был домашним, не требующим церемоний. Он смотрел на затухающий за верандой закат, и в его тёмных, чуть раскосых глазах читалась та особая, тяжёлая задумчивость, что приходит к людям, привыкшим держать в голове судьбы многих, когда единственным собеседником на миг остаётся сгущающаяся темнота.

Хаттори Кадзуо вошёл в комнату бесшумно, как входил всегда, — снял мечи у порога, оставив их на специальной подставке, ибо являться пред очи господина вооружённым в его собственных покоях считалось бы неуважением, — и, опустившись на колени у входа, отвесил низкий поклон, ожидая позволения приблизиться.

— Проходи, Кадзуо, — произнёс Сигэнори, не оборачиваясь. — Довольно церемоний между нами. Садись напротив, разделим вечер, посмотрим вместе на этот великолепный закат.

Служанка, неслышно скользнув в комнату следом за самураем, поставила на низкий столик два плоских, широких блюдца из тонкого фарфора — не глубокие чашки, к каким привык бы европеец, а именно неглубокие плошки, из которых саке пьют не залпом, а маленькими, вдумчивыми глотками, — и рядом с ними небольшой глиняный кувшинчик-токкури, узкогорлый, тёплый на ощупь, потому что стоял он перед этим в горячей воде. Разлив по первой порции — тонкой, дымящейся в вечернем воздухе струйкой, — она молча поклонилась и удалилась, задвинув за собой сёдзи так осторожно, что почти не издала звука. Кадзуо бесшумно опустился на татами рядом с Сигэнори. Некоторое время они молчали, позволяя уходящему дню завершить свой ход.

— Солнце уходит без сожалений, — негромко произнёс Кадзуо, ловя взглядом последние золотые блики, скользившие по склонам холмов. — Мне кажется, будто чья-то небрежная кисть расплескала золото по низинам, но этот миг неповторим. Ещё немного, и тьма поглотит и золото, и зелень, напоминая нам о том, как зыбко всё, чем мы владеем…

Сигэнорри одобрительно кивнул и взял свою плошку в руки. Кадзуо в свою очередь взял свою обеими руками, как того требовал обычай, и, дождавшись, пока даймё сделает первый глоток, отпил и сам.

— Хорошее саке, — заметил он коротко.

— Из личных запасов, — кивнул Сигэнори. — Прибыло с последним обозом из столицы, вместе с не самыми весёлыми новостями. — Он помолчал, покручивая в пальцах опустевшую плошку, пока появившаяся словно из ниоткуда служанка снова её не наполнила. — Что творится в мире, Кадзуо, пока я трясся по горным дорогам туда и обратно? Расскажи мне то, чего не было в письме.

Кадзуо чуть склонил голову, собираясь с мыслями, прежде чем заговорить, — привычка человека, для которого каждое слово, сказанное господину, должно быть взвешено, как взвешивают серебро на аптекарских весах.

— Тревожных вестей за время вашего отсутствия было немало, мой господин. Из Осаки, через купцов, что ходят вдоль побережья, дошли слухи, что регент Хидэёси совсем плох. Лекари уже не скрывают этого даже от близких к нему людей. Говорят, дни его сочтены, и вопрос лишь в том, сколько недель ему ещё отпущено. — Он сделал паузу, глядя на то, как последний свет за верандой окончательно гаснет, уступая место сумеркам. — А там, где умирает такой человек, как Хидэёси, объединивший под собой всю страну железом и хитростью, — там неизбежно начинается передел того, что он собрал.

— Об этом я знаю не хуже тебя, — проворчал Сигэнори. — Совет пяти старейшин, назначенных им опекать малолетнего Хидэёри, уже трещит по швам, даже пока сам регент ещё дышит. Я видел это своими глазами при дворе. Улыбки, поклоны, обмен подарками — а за этим всем каждый смотрит на соседа, прикидывая, кто первым обнажит меч, когда придёт время. — Он отпил ещё саке, и голос его стал жёстче. — Токугава Иэясу ведёт себя так, будто уже сегодня является истинным правителем страны, а не просто первым среди равных в этом совете. Он раздаёт земли своим вассалам, будто они принадлежат ему одному, а не покойному регенту. Исида Мицунари и его сторонники этого не простят — я слышал в столице достаточно, чтобы понимать: раскол между ними — вопрос не десятилетий, а месяцев, может быть, даже недель после смерти Хидэёси.

— А наш собственный клан, мой господин? — осторожно спросил Кадзуо. — На чьей стороне вы намерены встретить эту бурю?

Сигэнори долго молчал, глядя в свою плошку, будто надеясь прочитать ответ в тёмной поверхности напитка.

— Я склоняюсь к Токугаве, — сказал он наконец, понизив голос, хотя в комнате, кроме них двоих, не было ни души. — Не потому, что люблю этого старого лиса больше, чем прочих, а потому, что вижу в нём человека, умеющего ждать и умеющего считать. Исида Мицунари — превосходный чиновник, но плохой полководец, и войско у него будет собрано из людей, что служат ему не по преданности, а по расчёту, из страха или выгоды. У Токугавы иначе — за ним стоят вассалы, проверенные десятилетиями походов, и у него достаточно золота, чтобы перекупить колеблющихся. Если дело дойдёт до открытой войны