Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

набалдашником из резной слоновой кости, что делало его похожим на настоящего вельможу. Дмитрий, надев своё лучшее тёмно-синее кимоно с широким поясом-оби, и аккуратные сандалии гэта, выглядел не хуже. Он даже позволил Мидори, которая, услышав о предстоящем визите, слегка причесать его непослушные волосы и завязать их сзади в короткий хвост — как это делали местные мужчины, чтобы не мешались во время работы, так как волосы у него за это время изрядно отросли.

— Ну что же, — сказал Феррейра, осмотрев его с ног до головы и одобрительно кивая, — вид у тебя вполне почтенный. Пойдём, нас ждут.

Они вышли из деревни и направились вверх по знакомой Дмитрию дороге, той самой, что вела к буддийской обители, которую он видел с холма. Не доходя до неё, повернули чуть в сторону, на небольшую, почти скрытую среди зарослей камфорных деревьев тропинку, которая вела к отдельно стоящему, довольно большому строению, стоящему в уединении на склоне одного из холмов. Это была иезуитская миссия. Здание выглядело довольно скромно снаружи — длинное, одноэтажное, построенное в традиционном японском стиле с каркасными стенами и черепичной крышей, но при ближайшем рассмотрении в нём угадывалось европейское влияние: окна были немного больше, чем обычно, и забраны не бумагой, а настоящим стеклом — редким и дорогим в этих краях, — а входная дверь, украшенная простой резьбой, была сделана по западному образцу, открываясь внутрь, а не в сторону, как было принято здесь. Феррейра толкнул дверь, приглашая Дмитрия войти, и они оказались внутри просторной, хорошо освещённой комнаты. С первого взгляда она напоминала обычную японскую гостиную: циновки татами, раздвижные перегородки сёдзи, ниша токонома в углу. Но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не совсем так. Вдоль одной из стен стояли массивные дубовые шкафы, явно европейской работы, с резными дверцами и медными ручками; в центре комнаты располагался большой стол из красного дерева, накрытый белоснежной скатертью, по краям которой были вышиты сложные узоры; вокруг стола стояли четыре стула с высокими резными спинками, обтянутые тёмно-красным бархатом, на который приятно было смотреть и, наверное, приятно было сидеть. В углу, у самого окна, стоял небольшой письменный стол, заваленный пергаментными свитками и какими-то книгами в кожаных переплётах, а на нём — массивный чернильный прибор с гусиным пером, подсвечник с несколькими восковыми свечами, хотя сейчас, при дневном свете, они не горели. Комната пахла деревом, воском, слегка плесенью от старых книг и, что показалось Дмитрию необычно уютным, свежим хлебом — вероятно, где-то поблизости была кухня, и там как раз пекли. Феррейра жестом указал Дмитрию подождать, а сам прошёл к одной из раздвижных перегородок, чуть приоткрыл её и что-то негромко сказал на португальском. Из-за перегородки донёсся ответный голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, и через несколько мгновений на пороге появился человек, перед которым Дмитрий невольно выпрямился. Это был мужчина лет сорока, плотного телосложения, с круглым, по-южному смуглым лицом, обрамлённым короткой, аккуратно подстриженной тёмной бородкой с проседью. Он был одет в чёрную сутану, но не такую простую, как у Феррейры, а из более дорогой, плотной ткани, с серебряным крестом на груди и с отделкой из тёмно-красного шёлка на вороте и рукавах. В левой руке он держал чётки — не латунные, как у Феррейры, а из тяжёлого, полированного чёрного дерева, с маленьким распятием из слоновой кости, — и, пока он шёл к столу, его пальцы машинально, с натренированной привычкой, перебирали каждую бусину, даже когда он смотрел прямо на Дмитрия. Глаза его были серыми, но в них не было той колючей, холодной настороженности, которую Дмитрий видел у отца Морейры. Взгляд у него был скорее изучающим, цепким, но при этом не враждебным — как у человека, который привык много видеть, много знать и ничему не удивляться. Он сел на стул с высокой спинкой, стоявший во главе стола, и жестом пригласил Феррейру и Дмитрия садиться напротив. Феррейра, сел чуть сбоку, а Дмитрий, прямо напротив, стараясь держаться ровно.

— Итак, — заговорил Карвалью на португальском, — это и есть тот самый московит, о котором вы так подробно писали отец Луиш? — Он чуть склонил голову, разглядывая Дмитрия. — Забавно. Я ожидал увидеть грубого варвара в медвежьей шкуре, с топором в руках, а вижу человека с довольно культурными, почти аристократическими чертами. Похоже, слухи о северных народах, которые ходят по Европе, всё же сильно преувеличены. Но, возможно, это и к лучшему. — Он снова перевёл взгляд на Феррейру и уже серьёзно добавил: — Хорошо, что вы привели его сегодня. Я уже начал волноваться, не передумал ли он.

Феррейра перевёл Дмитрию суть сказанного. Дмитрий, поднимая глаза, чтобы встретиться взглядом с Карвалью, ответил:

— Я благодарю вас за приглашение и понимание. Ваше путешествие сюда наверное было долгим и опасным?

— Да, не самое простое, — согласился Карвалью, улыбнувшись, когда Феррейра перевёл. — Но я привык к путешествиям. Море — мой второй дом, а дальние берега — место, где я нахожу свой смысл. И когда я услышал историю о человеке из Московии, выброшенном на берег Японии, я понял, что не смогу пропустить такую встречу. Ваша история, мой друг, звучит как легенда. И я хочу услышать её из первых уст. — Он жестом указал на стол, на котором стояла чашка с горячим чаем. — Но сначала — давайте хотя бы выпьем по чашке чая или, может быть, немного хотите вина, чтобы успокоить нервы и согреться после дождя. Я привёз доброе португальское вино, которое согревает и тело, и душу.

Феррейра улыбнулся и быстро перевёл, добавив: «Отец Карвалью — человек гостеприимный. Не отказывайся, это будет знаком доброй воли». Дмитрий согласно кивнул, и священник, с явным удовольствием, наполнил маленькие деревянные чашечки, предназначавшиеся для этого случая, густым, тёмным вином. Карвалью поднёс свою чашу к губам, чуть прикрыл глаза, наслаждаясь запахом, а затем сделал глоток и поставил её обратно на стол.

— Ну, — сказал он, пристально глядя на Дмитрия, — теперь, когда мы укрепили дух и тело, я хотел бы услышать вашу историю. С самого начала. Откуда вы взялись, мой друг, и что привело вас в это удивительное, но не всегда безопасное место?

Дмитрий глубоко вздохнул, чувствуя, как под этим цепким, но не враждебным взглядом начинают дрожать его собственные мысли. Он должен был говорить осторожно, чтобы не выдать ни одной детали, которая могла бы показаться подозрительной или даже еретической.

— Моя история