Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

сыром, по которым первое время так тосковал, и с горькой усмешкой признавал, что тоска эта постепенно, день за днём, отступала перед новым, привыкающим вкусом риса, соевого соуса и жареной рыбы, — так же незаметно, как отступала тоска по прежней жизни в целом, уступая место новому, ещё не до конца обжитому, но уже не такому пугающему настоящему.

Глава 10

Дождь, плов и вести из Макао

Дождь начался на рассвете после начала второй недели строительства. Сначала это был просто мелкий, нудный моросящий дождик, какой в здешних краях, как уже успел заметить Дмитрий, часто предшествовал настоящему ливню. К полудню небо затянулось тяжёлыми, свинцовыми тучами, и вода полилась с такой силой, будто кто-то наверху опрокинул гигантский чан. Струи барабанили по соломенным крышам домов, по широким листьям бамбука у заборов, по деревянному навесу под которым Дмитрий укрылся вместе со своими помощниками, и земля вокруг в считанные часы превратилась в вязкое, липкое месиво, в котором ноги утопали по щиколотку. Строительство дома, шедшее до этого бодрыми темпами, встало. Стены были выведены почти до уровня крыши, но не перекрыты, и Дмитрий, глядя на то, как дождь хлещет по голым балкам, понимал, что продолжать работы в такую погоду бессмысленно — дерево разбухнет, пазы перестанут плотно прилегать друг к другу, и всю аккуратную, кропотливую работу, проделанную за предыдущие дни, придётся переделывать заново. Ещё когда дождь только начинался он приказал принести, накрыть и закрепить промасленной бумагой все деревянные балки, чтобы дождь меньше мочил их. После этого его помощники, понурив головы, разошлись по домам — Пахарь и Рыбак накрылись широкими соломенными шляпами и побрели к своим хижинам, оставляя на мокрой земле глубокие следы. Такэши ушёл последним, с явной неохотой, то и дело оглядываясь на недостроенный дом, и даже маленький Дзиро, обычно не отходивший от мастера ни на шаг, был уведён старшими, несмотря на его отчаянные протесты. Дмитрий остался один под навесом. Дождь шумел, заполняя собой всё пространство, и в этом монотонном, ровном шуме было что-то гипнотическое, усыпляющее. Он присел на перевёрнутый ящик, который служил ему стулом в эти дни, и уставился на струи воды, стекающие с края соломенной крыши навеса. Вода падала в грязь, поднимая мелкие брызги, и эти брызги, разлетаясь в стороны, образовывали крошечные, мгновенные фонтанчики, которые тут же исчезали, сменяясь новыми. Он смотрел на это, и мысли его, освобождённые от необходимости постоянно думать о строительстве — о том, какую доску куда положить, какой паз глубже вырубить, какой стык плотнее подогнать, — начали медленно, лениво кружиться вокруг вещей, не имеющих прямого отношения к стройке. Где-то в глубине души, в том самом отсеке памяти, который он старательно, изо дня в день, заполнял новыми звуками, новыми лицами, новыми заботами, теплилась мысль о том, что это время, во время ливня, когда все сидят по домам и никуда не торопятся, можно было бы использовать с большей пользой. Рукам и голове его нужна была работа. Не та, что требовала сил и сноровки, а та, что давала бы отдых усталому телу и одновременно занимала бы ум. Он вспомнил, как в своей прежней жизни, в те редкие выходные, когда удавалось выбраться с друзьями на берег речки, они всегда брали с собой большой чугунный казан и готовили плов. Шашлык, конечно, был главным блюдом, но плов — это была особая, почти ритуальная часть их посиделок. Он помнил запах — тот густой, пряный, разливающийся по всему лагерю аромат, который заставлял всех, даже тех, кто только что объелся шашлыком, снова брать в руки тарелки и тянуться к казану. А ведь здесь, в этой деревне, был рис. Много риса. Каждое утро Мидори приносила ему в миске варёный рис — чистый, белый, рассыпчатый, тот самый, что был здесь роскошью для простых крестьян, но от которого у самого Дмитрия, если честно, уже слегка сводило скулы от однообразия. Рис, рыба, немного овощей, иногда кусочек солёной сливы — и всё. Вкусно, сытно, но до чего же однообразно! Он вдруг остро, почти физически, ощутил, как ему не хватает того самого, пловного разнообразия: моркови, лука, мяса, обжаренного до золотистой корочки, чеснока, специй, которые, он был почти уверен, здесь тоже должны были водиться. В конце концов, японцы использовали имбирь, перец, какие-то пряные травы. Наверняка можно было найти что-то похожее, что-то, что приблизило бы вкус к привычному. И главное — у него была идея не просто приготовить еду для себя, а сделать что-то, что объединило бы этих людей, что показало бы им, что чужак может быть не только полезен своими руками, но и щедр, и открыт. Но как объяснить это всё старосте, если он едва мог связать два слова по-японски, а тот, в свою очередь, не понимал ни слова по-русски и по-английски? Нужен был Феррейра. И, словно услышав его мысли, священник появился на следующее утро, когда ливень, чуть ослабев к ночи, снова набрал силу к рассвету. Дмитрий увидел его ещё издали — чёрную фигуру, двигавшуюся по размокшей дороге с трудом, с какой-то особой, шаркающей осторожностью, потому что ноги в мокрых кожаных сандалиях то и дело скользили на глинистой грязи. На плечи священника была наброшена широкая накидка из толстой, промасленной ткани, похожая на те, что носили крестьяне, только тёмная, почти чёрная, и с капюшоном, глубоко надвинутым на лоб, так что лица Феррейры почти не было видно. В руках он держал тот же бамбуковый посох, но теперь он служил ему не столько опорой при ходьбе, сколько палкой-зондом, которой он осторожно ощупывал дорогу перед собой, проверяя глубину луж и надёжность грунта.

Дмитрий, сидевший под навесом и бесцельно перебиравший в руках обрезок доски, поднялся ему навстречу и, когда священник, наконец, добрался до сухого места, стряхнул с себя капли воды и откинул капюшон, произнёс, старательно выговаривая непривычные звуки:

— Коничива, Феррейра-сама. О-гэнки дэсу ка?

Священник на мгновение замер, удивлённо приподняв бровь, а затем широко, одобрительно улыбнулся.

— Ты уже говоришь целыми фразами, Дзимитори! — воскликнул он на английском, и в голосе его слышалась неподдельная радость. — Хоть и с ужасным акцентом, но это уже не просто отдельные слова, а настоящее приветствие. Я впечатлён. Мои дела в миссии задержали меня дольше, чем я рассчитывал, иначе я пришёл бы раньше, чтобы проведать тебя. Но, вижу, ты и без меня неплохо справляешься — твой дом растёт даже в такую погоду? — он