Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

с этими людьми, не зная толком их языка, оказалось задачей не менее сложной, чем сама постройка дома. Дмитрий довольно быстро понял, что объяснить словами то, что дома он показал бы одним жестом и парой коротких фраз, здесь превращалось в целое представление: приходилось рисовать на земле, чертить веткой контуры пазов и соединений, показывать руками угол наклона стропил, изображать движение рубанка или тесла всем корпусом, утрированно, почти театрально, так, чтобы даже человек, вовсе не понимающий его языка, уловил суть замысла по одной лишь пантомиме. Он обнаружил в себе неожиданный, прежде не востребованный талант к этой немой, жестикулярной речи — сказывалось, видимо, то самое, отцовское, ремесленное чутьё, привычка объяснять ученикам на прежней работе не столько словами, сколько показом, «делай как я». Пахарь и Рыбак, уже знакомые с его манерой работы, схватывали быстро, а вот с Такэши поначалу выходили заминки — юноша, привыкший к местным, отточенным веками приёмам, поначалу упрямо гнул свою линию там, где Дмитрий предлагал соединение попрочнее или пропил поточнее, и лишь после того, как русский мастер, не тратя лишних слов, просто взял инструмент и сделал показательный узел сам, продемонстрировав, насколько плотнее и надёжнее выходит стык, юноша сдался и с того дня смотрел на пришельца уже без прежнего скептицизма, а скорее с той же жадной ученической готовностью, что и маленький Дзиро. Именно нужда как можно быстрее и точнее объясняться с помощниками заставила Дмитрия удвоить усилия в изучении здешней речи. Если прежде отдельные слова западали в память сами собой, вплетаясь в повседневный обиход, то теперь он принялся сознательно, методично расширять свой скудный запас — переспрашивал у Такэши, как называется тот или иной инструмент, тот или иной приём работы, заучивал короткие фразы вроде «держи ровно», «подай сюда», «ещё немного», повторял их вслух десятки раз за день, пока язык не начинал сам, без усилия, выговаривать непривычные звукосочетания. К исходу первой недели строительства он уже мог, хоть и коряво, но вполне понятно для окружающих, объяснить, какую доску нужно принести, каким концом её положить, где подрезать лишнее. Помощники, замечая эти его старания, отвечали ему всё большей теплотой — не той настороженной, вежливой отстранённостью первых недель, а чем-то более человеческим, почти товарищеским: Пахарь однажды, без всякого повода, показал ему жестами, как правильно точить местное тесло на грубом точильном камне, экономя силы и время; Рыбак, заметив, что у Дмитрия от непривычного инструмента снова слезает кожа с ладоней, принёс откуда-то полоски плотной ткани, чтобы обматывать рукояти, — небольшая, но по местным меркам щедрая забота. Дом рос день ото дня, и Дмитрий, вбивая в землю первые каменные опоры под будущие столбы, вдруг с удивлением обнаружил, что этот труд — не вынужденный, не ради выживания, а созидательный, направленный на постройку собственного, пусть и чужого по всем меркам, но всё же своего жилища — дарит ему то самое, полузабытое уже чувство, какое он в последний раз испытывал разве что в юности, рисуя по ночам эскизы несуществующей мастерской. Здесь, вырубая пазы для несущих балок, вычерчивая на свежем дереве линии будущих соединений, он строил не чужие кухни для чужих квартир, не собачью будку для чужого мастифа — он строил дом для себя самого, пусть и в мире, где само понятие «для себя» оказалось перекроено до неузнаваемости.

Отец Луиш Феррейра явился в деревню через некоторое время после произошедших накануне событий, поднявшись по знакомой тропе своей обычной, чуть шаркающей походкой, опираясь на бамбуковый посох, и, увидев Дмитрия уже на новом участке, среди вбитых в землю вешек и сложенных штабелями брёвен, широко, по-настоящему обрадовался — Дмитрий впервые видел на его худом, всегда сдержанном лице такую открытую, почти детскую радость.

— Поздравляю тебя, Дзимитори, — сказал он, присаживаясь на один из брёвен и утирая пот со лба своим неизменным платком. — Немногим чужакам, выброшенным на эти берега, выпадала такая удача — не просто остаться в живых, но получить землю и право на собственный дом. Сигэнори-сама, видно, и вправду разглядел в тебе что-то ценное, потому что распорядился выделить тебе дерево и ресурсы для строительства нового дома. На моей памяти, за пятнадцать лет службы здесь, я не припомню ни одного подобного случая такого отношения с его стороны к чужеземцу. Радуйся, но не теряй при этом головы, потому что считай это авансом доверия с его стороны, он будет внимательно смотреть на тебя, не сам лично, а через десяток слуг-шпионов какие будут доносить ему о тебе всю информацию и, если ты не сможешь оправдать его ожиданий, то его милость мгновенно может стать для тебя опалой.—Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на далёкие холмы, и когда заговорил снова, голос его заметно стал ещё более серьёзным. — Мне нужно сказать тебе кое-что ещё неприятное, Дмитрий, — произнёс он тихо, хотя рядом никого не было, кроме занятых своим делом помощников, которые всё равно не понимали ни слова по-английски. — Отец Родригу Морейра, вернувшись в миссию после суда, не смолчал о том, что там произошло. Он пересказал наш с ним спор всем братьям, какие в тот вечер собрались в трапезной, и пересказал его, разумеется, в самых мрачных красках — как будто я не защищал перед даймё несчастного потерпевшего кораблекрушение, а покрывал перед лицом властей нечистую силу. Он с горячностью настаивал, что даймё совершил роковую ошибку, оставив тебя в живых, и что вина в этой ошибке лежит отчасти на мне, поскольку именно я представил тебя в столь благоприятном свете. Многие братья слушали его со вниманием, кто-то даже кивал одобрительно, — сказал Феррейра, и в его светлых глазах промелькнула тень усталой горечи. — Правда были и такие, кто встал на мою сторону, кто напомнил Морейре, что милосердие — тоже христианская добродетель, и что не пристало судить о душе человека прежде, чем узнаешь его дела. Но как я и сказал, были и те кто согласился с доводами Морейре и счёл, что появление чужака в такое смутное время — само по себе дурной знак, независимо от твоих личных качеств. Разговор затянулся допоздна, и, признаться, был он не из приятных — впервые за долгие годы моего служения здесь я почувствовал себя не наставником своей паствы, а обвиняемым перед собственными братьями.

Дмитрий, слушая это, ощутил лёгкий укол тревоги, но тревога эта была какой-то далёкой, приглушённой, будто доносилась через толстую стену — слишком много сейчас занимало его собственное строительство, слишком многое требовало немедленного, практического