Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

не убежит. А вот найти второго такого мастера, если этот и правда окажется столь искусен, как о нём говорят, — дело куда более трудное. Так что пусть пока живёт и работает. А там будет видно, чего он стоит на самом деле. Я принимаю решение: чужеземец по имени Дзимитори-сан, пусть пока продолжает жить и работать в деревне, старосте дать указание выделить ему работников в помощь, снабдить деревом и всем необходимым инструментом. Пусть он построит себе крепкий дом в котором будет жить. Мастеру не пристало спать словно простолюдину на жёсткой циновке в каком-то шалаше. Заодно поглядим, что он умеет. Кроме того, питаться Дзимитори должен, как полагается человеку его статуса, пусть староста приставит к нему женщину какая будет ему готовить нормальную еду. Сытый ремесленник работает гораздо лучше, чем голодный. Отец Феррейра, переведите это чужестранцу. Все свободны, я хочу теперь отдохнуть с дороги.

Глава 9

Дом мастера

Когда отец Луиш Феррейра, перевёл слова даймё Дмитрию — сбивчиво, торопливо, всё ещё находясь под впечатлением от услышанного, — тот не сразу осознал смысл сказанного. Слова доходили до него через какую-то плотную, вязкую пелену, будто через толщу воды, сквозь которую и звуки, и смысл проникают с опозданием, размытые, нечёткие. «Живи. Работай. Строй себе дом». Только когда священник, слегка тряхнув его за плечо, повторил это ещё раз, уже медленнее, чуть ли не по слогам, — до Дмитрия дошло по-настоящему, и тогда что-то внутри него разжалось, как разжимается кулак, слишком долго сжимавший в себе камень. Он выдохнул — долго, судорожно, будто не дышал всё то время, пока во дворе решалась его судьба, — и почувствовал, как по спине прокатывается волна мелкой, почти неконтролируемой дрожи. Колени, всё ещё вжатые в холодный гравий, подкашивались не от долгого стояния, а от того самого запоздалого страха, что накатывает на человека уже после того, как опасность миновала, а не во время неё самой.

— Благодарю, — прошептал он по-русски, сам не зная, к кому обращается — к Феррейре ли, к даймё, к Богу, в которого давно не то чтобы истово верил, но и не отрицал вовсе, к самой судьбе, наконец, которая только что решила не обрывать пока ещё и без того истрёпанную нить его существования. Пока их с Феррейрой провожали к воротам усадьбы под неотступными, ощупывающими взглядами самураев, стоявших вдоль стен, Дмитрий шёл, механически переставляя ноги, и мысли его, только что бывшие сгустком животного ужаса, начали медленно, слой за слоем, разворачиваться в нечто иное — трезвое, холодное, почти философское. Он подумал о том, что произошло с ним за последний месяц, и о том, что, судя по всему, теперь произойдёт дальше. Раньше, в той, прежней жизни, он привык мыслить категориями «временно» и «постоянно»: временно испытывать трудности, постоянно жить в браке, временно кризис на работе, постоянно нужно платить ипотеку. Здесь же эти категории потеряли всякий смысл. Он ведь до последней минуты, пока шёл во двор усадьбы, всё ещё лелеял в глубине души крошечную, почти уже стыдную надежду — что вот сейчас, каким-то чудом, окажется, что всё это розыгрыш, декорация, реалити-шоу, что за ближайшим поворотом дороги обнаружится оператор с камерой, что кто-то откуда-то придёт и скажет: «довольно, эксперимент окончен, можно возвращаться домой».— Но теперь, услышав приговор даймё — а это был именно приговор, пусть и благосклонный, — эта последняя надежда стала окончательно смехотворной, детской, недостойной взрослого мужчины. Раз сам верховный правитель этой земли, облечённый властью казнить и миловать одним движением веера, только что определил его дальнейшую участь — значит, это не сон и не игра. Значит, это его теперешняя, самая настоящая жизнь, единственная, какая у него осталась. Он вспомнил вдруг, как какой-то месяц назад, — а казалось, будто минула целая вечность — стоял у себя на кухне в спальном районе, глядел в окно на мокрый асфальт, голые тополя, и чувствовал внутри ту самую холодную, всепоглощающую пустоту, ту тоску по чему-то яркому, настоящему, что заставило бы сердце колотиться так, будто вот-вот пробьёт рёбра. «Ты хотел перемен, Дима, — подумал он с горькой, кривой усмешкой, идя по узкой тропинке между рисовых полей вслед за Феррейрой. — Ну вот тебе и перемены. Не мебельная фирма, не собачья будка для мастифа, а целая эпоха вместо квартиры, шестнадцатый век вместо кризиса среднего возраста. Хотел встряхнуться — встряхнули так, что дальше некуда». Он подумал о жене и дочках, и, как всегда в последние недели, боль эта была уже не такой острой, режущей, как в первые дни, а тупой, глубокой, привычной, будто застарелая рана, которая ноет к перемене погоды. Может быть, они всё же выжили, спаслись где-то, вынесенные волнами на другой берег, а может быть, покоятся сейчас на дне того же самого океана, только по другую сторону четырёх веков — эта мысль была настолько абсурдной по своей сути, что он снова и снова спотыкался о неё умом, не находя, как её осмыслить до конца. Но раз уж море не забрало и его самого, раз выбросило на этот скалистый, чужой во всех смыслах берег — значит, у судьбы, у того самого странного облака с цветными всполохами, оказавшегося порталом между эпохами, было для него какое-то иное предназначение. Какое именно — он не знал и вряд ли когда-нибудь узнает. Но раз уж так вышло, он должен был жить дальше. Не потому, что этого хотел, а потому, что тело его, руки его, само его существо продолжали упрямо цепляться за жизнь, как цеплялся он тогда, ночью, за трос плотика, даже когда разум умолял его отпустить и уйти на дно. Уже на следующий день, ранним утром, Дед-староста явился к навесу, где Дмитрий по привычке занимался очередной мелкой починкой деревянных изделий. Без лишних слов, поманил его за собой на окраину деревни, туда, где земля полого поднималась от главной дороги в сторону невысокого пригорка, отделявшего рисовые поля от кромки леса. Место это, как понял Дмитрий из отрывистых объяснений старика, дополненных жестами, было выбрано не случайно: достаточно высоко, чтобы весенние паводки и осенние дожди не подтапливали фундамент, достаточно близко к деревне, чтобы мастер, к которому теперь то и дело будут обращаться за помощью, не тратил половину дня на дорогу, но при этом достаточно в стороне от тесно стоящих крестьянских дворов, чтобы новое жилище не выглядело самозванно среди прочих — как и полагалось человеку его нового, более