Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

с сюзереном через доклады и согласования. — Отцы-иезуиты слишком любят решать, что достойно внимания, а что нет, не спрашивая нас. Если бы не твоё письмо, я бы узнал об этом чужаке в лучшем случае из их собственной переписки, поданной так, как выгодно им, а не так, как есть на самом деле.—Он помолчал, глядя куда-то в сторону моря, откуда доносился привычный, ровный шум прибоя, и в его тёмных, чуть раскосых глазах мелькнула тень неприязни, впрочем, тщательно сдерживаемой, как сдерживают норовистую лошадь плотной уздой.— Я не люблю этих чёрных ворон в рясах, Кадзуо. Никогда не любил. Они приходят с крестом в одной руке, а другой тем временем прибирают к рукам души моих подданных, сеют смуту, учат крестьян повиноваться не даймё, а какому-то невидимому богу за морем и его наместнику в Риме. Была бы моя воля — я выгнал их всех до единого с этих островов, как выгоняют шелудивых псов со двора. Но воля моя здесь связана вещами более важными, чем моя неприязнь. — Он раздражённо повёл плечом, будто скидывая невидимую тяжесть. — Без их кораблей у нас нет ни свинца, ни доброго огнестрельного припаса, ни самих мушкетов, без которых ни один даймё в этой стране больше не может считать своё войско серьёзной силой. Нам нужны качественные фитили, сера, селитра и другие материалы. Без селитры нельзя изготовить хороший порох в больших количествах.Через них идёт китайский шёлк, за который в этой стране платят серебром больше, чем за что-либо ещё, и они одни знают морские пути, ибо сами китайцы давно закрыли нам прямой доступ к своим портам. Так что придётся терпеть их чёрные вороньи стаи ещё долго, Кадзуо, пока сёгунат сам не решит иначе. А пока — я должен знать, что происходит в моих собственных землях раньше, чем это узнают они.

Он ещё раз кивнул своим мыслям, будто утверждая некое внутреннее решение, и отдал короткий приказ: чужеземца привести немедленно во внутренний двор, а заодно послать за вторым священником из иезуитской миссии — тем самым, что, по словам Кадзуо, относился к пришельцу враждебнее прочих, — дабы самому послушать, что скажут представители обеих сторон этого спора, прежде чем выносить собственное суждение.

Дмитрия привели во двор ещё до того, как первые прямые лучи солнца дотянулись до крыш усадьбы. Феррейра шёл рядом с ним, придерживая полу сутаны, чтобы не запутаться в подоле на неровных камнях тропинки, а по бокам, чуть позади, двигались двое стражников с копьями, всем своим видом показывая, что этот путь чужаку предстоит проделать не свободным человеком, а скорее пленником, чья участь ещё не решена. Двор усадьбы, куда его завели, оказался куда просторнее, чем тот, в котором он жил у Мидори, — выложенный крупным серым гравием, с редкими соснами по краям, чьи стволы были направлены и изогнуты десятилетиями терпеливого ухода, и с тем же ощущением абсолютного, до последнего камня выверенного порядка, которое поразило его ещё в первый день пребывания в этом мире. Но сейчас этот порядок был нарушен присутствием доброго десятка вооружённых людей — самураев в полном облачении, расставленных вдоль стен двора с той нарочитой, показной неподвижностью, которая должна была внушать не столько уважение, сколько страх. Феррейра, коснувшись плеча Дмитрия, жестом показал ему опуститься на колени прямо на холодный, влажный от утренней росы гравий, и Дмитрий подчинился, чувствуя, как острые камешки впиваются в кожу сквозь тонкую ткань хакама. Сам священник устроился неподалёку, чуть сбоку, на низкой скамье, принесённой одним из слуг, — так, чтобы одновременно видеть и лицо Дмитрия, и те раздвижные двери в дальнем конце двора, за которыми, судя по доносившимся приглушённым голосам и звукам движения, готовился к выходу сам хозяин этих земель. Второй священник появился спустя недолгое время, и с первого взгляда на него Дмитрий ощутил разницу, столь же явную, как разница между тёплым деревенским очагом и холодным лезвием клинка. Если Феррейра, при всей своей аскетичной худобе, нёс в себе что-то от усталого, но не растерявшего человеческого тепла путника, много повидавшего и потому научившегося снисходительности, то этот человек — священник представился коротко, почти не глядя на Дмитрия, как отец Родригу Морейра — казался вытесанным из того же холодного камня, каким были облицованы стены синтоистских святилищ. Он был моложе Феррейры, пожалуй, лет тридцати пяти, невысок ростом, но крепко, жилисто сложен, с бледным, почти без загара лицом человека, избегающего лишний раз выходить под открытое солнце, и с глазами такого тёмного, почти чёрного оттенка, что в них, казалось, вовсе не было зрачка — только сплошная, не мигающая чернота. Сутана на нём была не запылённой и не поношенной, как у Феррейры, а безупречно вычищенной, туго перепоясанной, будто он специально готовился к этой встрече как к некоему торжественному, ритуальному действу. В левой руке он держал деревянное распятие на чётках из тёмного, тяжёлого дерева — не такое, как у Феррейры, латунное и отполированное годами обращения, а грубое, аскетичное, вырезанное словно намеренно без всякого изящества, — и время от времени, пока шёл через двор, он останавливался, прикрывал глаза и беззвучно шевелил губами, будто читал про себя короткую молитву перед схваткой. Остановившись напротив Феррейры, оглядел сидящего на коленях Дмитрия долгим, изучающим взглядом, полным той брезгливой настороженности, с какой смотрят на подозрительное насекомое, прежде чем решить, раздавить его или отойти в сторону, и заговорил по-португальски, негромко, но так, чтобы Феррейра расслышал каждое слово.

— Значит, вот он, ваш северный найдёныш, отец Луиш. Тот самый, о ком вы так печётесь последние недели, забыв, кажется, о своей истинной пастве.

— Он не найдёныш, отец Родригу, а человек, потерпевший кораблекрушение, — спокойно ответил Феррейра, не повышая голоса. — И моя паства от того, что я уделяю ему внимание, не терпит никакого ущерба.

— Человек ли? — Морейра чуть склонил голову, разглядывая Дмитрия так, будто тот и вправду мог оказаться каким-то иным, не вполне человеческим существом. — Из земли, о которой мы знаем лишь то, что там царит ересь и мрак, из страны, отвергшей власть святого престола ещё до того, как большинство из нас появилось на свет. Вы уверены, отец Луиш, что нашли на берегу невинную жертву бури, а не орудие врага рода человеческого, посланное искушать нас в самый разгар наших трудов на этой земле?

— Я уверен в том, что видел собственными глазами, — Феррейра говорил всё так же ровно, но в его голосе прорезалась сталь. —