Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

не требующих сложных инструментов для обработки. Поначалу он смотрел на это с некоторым снисхождением человека из эпохи бетона и металла: несерьёзно, ненадёжно, того и гляди развалится. Но чем дольше он работал руками с этим материалом, тем яснее видел иную логику. Дом из дерева и бамбука, если произойдёт например землетрясение — а Феррейра как-то обмолвился, что здесь они случаются нередко, — то этот дом если и рухнет, то насмерть никого из жильцов не придавит. Если случится тайфун и снесёт крышу — а такое, тоже бывало не раз, — новую крышу можно перекрыть заново за несколько дней, было бы кому рубить тростник да вязать снопы. Если случится пожар — а деревни горели, кажется, регулярно, судя по обугленным столбам у одного из домов на окраине, — сгоревшее строение отстраивается заново быстрее, чем в его времени успели бы получить разрешение на ремонт. Эта архитектура была не признаком бедности ума, а результатом многовекового приспособления к земле, которая то трясётся, то заливается дождём, то обрушивает на прибрежные поселения свирепые ветра с океана. «Умно, — думал он порой, обтёсывая очередной брус. — Недолговечно, зато живуче. Как тонкие деревья, какие гнутся под ветром и потому не ломаются, в отличие от например дуба». С отношением местных жителей к нему тоже происходили перемены, медленные, почти неуловимые, но неотвратимые, как прилив. Он по-прежнему оставался чужаком, гайдзином, человеком со странным лицом и странным акцентом, но теперь, после скамьи, после отремонтированного амбара, после десятков мелких, но добросовестно исполненных работ, в этих переменах читалось уже не только опасливое любопытство, а какое-то практическое, почти деловое уважение — то самое, какое хороший мастер вызывает у людей, живущих трудом, независимо от того, откуда он родом. Платили ему, разумеется, не деньгами — денег в деревне почти не водилось, всё крутилось вокруг натурального обмена и рисового налога, — но каждый раз после выполненной работы он получал что-то сверх обычного скудного пайка. Кто-то приносил горсть сушёных мелких рыбёшек, завёрнутых в широкий лист, кто-то — несколько сладких, слегка вяжущих во рту хурмовых плодов, которые здесь, кажется, называли похожим на «каки» словом. Одна пожилая крестьянка, чью прохудившуюся дверь он поправил, чтобы та закрывалась плотно и не пропускала ночной сквозняк, принесла ему пару тёплых носков, связанных из грубой шерсти, — редкая по здешним меркам роскошь, судя по тому, с каким торжественным выражением лица она их вручала. Пахарь, крестьянин, которого Дмитрий про себя так называл, однажды притащил под навес небольшую флягу из тыквы-горлянки с какой-то мутноватой жидкостью, оказавшейся, судя по вкусу и лёгкому хмельному теплу, разбавленным рисовым вином — тем самым саке, о котором Дмитрий слышал ещё дома, но пробовал впервые, да ещё в таком, полусыром деревенском виде. Однажды даже дети, те самые мальчишки, что теперь то и дело крутились у навеса, притащили ему живого краба, пойманного в прибрежных камнях, с явным намерением одарить мастера самым ценным, что у них было, — Дмитрий тогда не удержался и рассмеялся впервые за долгое время, отчего мальчишки восприняли его смех как знак одобрения и убежали, довольные собой, вереща на всю округу. Языковой барьер, впрочем, никуда не девался, и именно он оставался главной, почти физически ощутимой стеной между Дмитрием и этим миром. Но и здесь происходило медленное, почти геологическое по темпам движение. Он начал запоминать первые слова — не потому, что кто-то специально его учил, а потому что слова эти повторялись изо дня в день, вбиваясь в память самим ритмом деревенской жизни, как вбивается в руку рукоять инструмента после тысячного взмаха. «Аригато» — спасибо, — говорила Мидори, принимая от него пустую миску, и он повторял это слово, чувствуя, как оно наконец укладывается в голове рядом с русским значением. «Онэгай симасу» — пожалуйста, в смысле просьбы, — это далось труднее, слишком длинно, слишком много слогов для непривычного русского уха, и первое время он комкал его, произнося что-то вроде «онэгай» и делая просительный жест руками, чем неизменно вызывал у окружающих сдержанные, но заметные улыбки. «Хай» — да — оказалось коротким и лёгким, почти как русское «ай», только с придыханием впереди. «Иэ» — нет — тоже давалось без особого труда. «Мидзу» — вода, «гохан» — рис или еда в широком смысле, «ацуй» — жарко, горячо, слово, которое он выучил одним из первых, потому что произносил его сам, отирая пот со лба под полуденным солнцем, а крестьяне, слыша это, понимающе кивали и смеялись. Он начал различать на слух приветствие «конничива» и вечернее «комбанва», хотя ещё путал их местами чаще, чем хотелось бы. Каждое новое слово было маленькой победой, кирпичиком, из которого он медленно, мучительно медленно, но всё же строил мост между собой и этим миром. Отец Луиш Феррейра, прежде наведывавшийся почти через день, теперь появлялся реже — раза два, изредка три раза в неделю, — объясняя это тем, что дела миссии требуют его присутствия в других поселениях провинции, где живут его немногочисленные, но требующие постоянного духовного попечения прихожане-христиане. Но каждый его визит по-прежнему становился для Дмитрия событием, ради которого стоило откладывать усталость. Они по-прежнему устраивались под старым камфорным деревом, и Мидори, как заведённая, приносила им чай, ставила и молча удалялась. В один из таких вечеров, когда воздух был особенно душным, а цикады трещали так, что временами заглушали голоса, священник, отхлебнув чая, вдруг спросил напрямую — не из праздного любопытства, а с той характерной для него въедливой методичностью, — что вообще представляет собой земля, из которой Дмитрий родом? Признался, что среди европейцев Московия слывёт краем диким, суровым, едва ли не варварским: страной вечных снегов, где люди кутаются в звериные шкуры, где медведи бродят по улицам городов, а власть держится на кнуте и страхе. Ему было любопытно, насколько это соответствует истине?

Дмитрий про себя хмыкнул вспомнив про стереотипы какие рисовали себе во все времена иностранцы про Россию. Но вслух произнёс, на мгновение правда замерев, лихорадочно перебирая в памяти всё, что он когда-либо читал или слышал об исторической эпохе своей собственной страны 15–16 века. В голове роились обрывки школьного курса истории, что-то из документальных фильмов, что-то из случайно прочитанных статей в интернете. Он понимал, что должен говорить осторожно: с одной стороны, нельзя было ляпнуть что-то откровенно анахроничное, с другой — хотелось, вопреки всему, заступиться за родину, показать, что она вовсе не тот убогий край, каким её представляют в далёкой Европе.

— Это не совсем так,