Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

что сейчас идёт тысяча пятьсот девяносто восьмой год от Рождества Христова, самый конец века, и скоро наступит новое столетие. Дмитрий почувствовал, как внутри у него всё буквально похолодело, а по спине пробежал ледяной хлыст ужаса, ведь он окончательно понял, что провалился назад во времени более чем на четыреста долгих лет. Священник, абсолютно не замечая ужаса на лице Дмитрия, продолжал говорить, отмечая, что время сейчас стоит крайне смутное и опасное для всех христиан. Верховный военный правитель всей Японии, великий регент Тоётоми Хидэёси, сейчас тяжело и неизлечимо болен, находясь на пороге скорой смерти в своём огромном замке в Фусими. Его грандиозный, амбициозный военный поход на Корею обернулся полным крахом, японские войска истощены, а в самой стране тем временем стремительно зреет великий раскол среди знати. Все могущественные кланы уже разделились на два враждующих лагеря, где одни даймё поддерживают малолетнего законного сына Хидэёси, а другие тайно сплачиваются вокруг фигуры невероятно сильного и хитрого даймё Токугавы Иэясу. Феррейра грустно покачал головой, его усталый взгляд устремился куда-то к далёкому горизонту, где за зелёными холмами шумел бескрайний и равнодушный океан, тихо добавив, что сейчас в Японии фактически все воюют со всеми, перспективы на будущее крайне туманны, и если Токугава Иэясу всё же решится открыто забрать верховную власть в свои руки, то всю страну неминуемо ждёт новая, невиданная доселе по своей жестокости и масштабам кровопролитная война за полное господство над регионами. И их прибрежная провинция вместе с молодым даймё Сакакибарой Сигэнори обязательно окажется в самом эпицентре этого страшного огненного вихря, поскольку Сигэнори, по тайным сведениям иезуитов, уже склоняется на сторону Токугавы. Священник медленно поднялся со своего места, тяжело опёршись на бамбуковый посох, так как солнце уже стояло в самом зените и его прямые лучи нещадно жгли непокрытую кожу. Он сказал, что ему пора уходить, так как его многочисленные японские прихожане-христиане давно ждут его в соседнем рыбацком поселении за холмом. На прощание отец Луиш строго наказал Дмитрию помнить всё, что он сегодня услышал, усердно работать, учить новые японские слова и молиться тому Богу, в которого он верит, пообещав прийти снова. Перекрестил застывшего Дмитрия широким крестным знамением и медленно зашагал прочь по пыльной грунтовой дороге, оставляя Дмитрия наедине с его тяжёлыми мыслями. Оставшись сидеть под старым камфорным деревом, он ощущал себя песчинкой в чужом и страшном мире. Перед его глазами расстилалась бедная японская деревня конца шестнадцатого века, и он окончательно осознал, что полностью потерял свою прежнюю счастливую жизнь, любимую жену Лену, маленьких дочек Аню и Леру, свой уютный мир с гаджетами, интернетом и тёплыми квартирными батареями. Но у него всё ещё оставались его сильные руки, его крепкая мужская воля и его древнее столярное ремесло, которое ценилось во все времена человеческой истории, будь то благополучный двадцать первый век или этот жестокий, стоящий на пороге великих войн. Дмитрий поднялся на ноги, смахнул со лба выступивший пот и твёрдым шагом направился обратно под деревянный навес продолжить обрабатывать брёвна

Глава 6

Дзимитори-сан

Последующая неделя слилась для Дмитрия в череду похожих друг на друга дней, но именно в этом однообразии, как ни странно, он начал находить некое подобие опоры. Мидори будила его ещё затемно, лёгким прикосновением к плечу, и он поднимался с жёсткого тюфяка, разминая затёкшую за ночь спину, выходил во двор умыться холодной водой из деревянного ведра, а после завтракал тем, что она успевала приготовить — рисом, иногда с добавлением ячменя, куском солёной рыбы, реже — жидким мисо-супом, оставшимся с вечера. Тело постепенно привыкало к новому распорядку, к незнакомой пище, к жёсткой подстилке, хотя первые дни он просыпался с ощущением, будто его всю ночь били палками. Мышцы, непривычные к местным инструментам жаловались, но с каждым днём эта боль становилась немного тише, будто тело само училось языку этой земли быстрее, чем разум. Работа под навесом не прекращалась. Старик-староста — Дмитрий так и не узнал его имени, а спрашивать не решался, — приносил ему всё новые задания, каждый раз чуть сложнее предыдущего, будто проверяя, где заканчивается мастерство чужака. Сперва это были доски для обшивки амбара, потом — топорища взамен треснувших, потом старик указал на покосившийся плетень возле колодца и жестами объяснил, что нужно сделать новые столбы для ворот. Дмитрий разобрался в местной древесине быстро — здесь в ходу были в основном сосна, кедр и что-то похожее на кипарис, с характерным смолистым запахом, отличное от привычного дубового духа его мастерской. Кедр — японцы называли словом, похожим на «суги», — был мягче дуба, поддавался легче, но при этом требовал особой аккуратности при сушке, иначе его вело винтом, и Дмитрий, водя ладонью по свежеспиленному стволу, чувствовал направление волокон почти так же безошибочно, как и дома, будто дерево, на каком бы континенте и в каком бы веке оно ни росло, говорило с ним на одном и том же языке. К середине недели он взялся за более серьёзную работу — старик, а вместе с ним ещё двое крестьян, которых Дмитрий про себя называл просто Пахарь и Рыбак, судя по их занятиям, притащили под навес массивную, потемневшую от времени деревянную скамью с расшатанными ножками, явно служившую не одному поколению. Ножки скрипели, стык на стыке разошёлся от многолетней сырости, и Дмитрий, осмотрев конструкцию, понял, что чинить тут особо нечего — проще сделать заново, но по-своему, применив шип и паз так, как учил его когда-то первый мастер. Он разобрал скамью полностью, вытесал новые ножки из плотного, свилеватого куска дуба, который нашёлся среди сваленных под навесом обрезков — редкая здесь порода, судя по тому, как удивлённо приподнял брови старик, увидев, что Дмитрий выбрал именно этот ствол, — и собрал скамью заново, без единого гвоздя, на плотных, тугих соединениях, которые не шатались, даже когда он всем весом наваливался на угол конструкции, проверяя прочность. Старик долго ощупывал стыки скрюченными от возраста пальцами, качал головой, цокал языком и, наконец, унёс скамью обратно в деревню с видом человека, который несёт нечто гораздо более ценное, чем простую лавку. После этого случая отношение к нему во дворе и в самой деревне стало заметно меняться, хотя перемена эта была едва уловимой, как первый луч солнца после долгой ночи. Крестьяне, встречавшие его на узких тропинках между рисовыми полями, опускали глаза, при встрече кланялись — коротко, суетливо, будто боясь задержаться рядом с чужаком дольше положенного, — и