Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

и школьные проблемы любимых дочек всегда волновали его стократ сильнее, чем любые телевизионные дебаты, выборы и геополитические разборки на экранах смартфонов. А уж местная, средневековая политика конца шестнадцатого века была для него абсолютной и непроглядной терра инкогнита, и он понятия не имел, кто сейчас с кем воюет в Европе и какие интриги плетутся при дворах тамошних монархов. Поэтому он лишь пожал плечами и ответил отцу Луишу максимально обтекаемой и универсальной фразой, что всю жизнь был бесконечно далёк от этих вещей, будучи простым ремесленником и рабочим мастером. Его делом всегда были только дерево, пахучие опилки, точные чертежи и инструменты, а короли и князья пусть живут в своём высоком мире, пока он живёт в своём, честно выполняя работу и пытаясь прокормить свою семью. Феррейра горько усмехнулся в ответ на эти слова и со вздохом покачал головой, заметив, что это прекрасная и мудрая позиция для простого ремесленника в мирное время, но здесь, в охваченной пламенем войны Японии, Дмитрию ни за что не удастся остаться в стороне от происходящего. Священник пояснил, что в этой стране местная политика — это вопрос жизни и смерти абсолютно каждого человека, ступающего на эту землю, и предложил рассказать подробнее о том могущественном правителе, во владениях которого Дмитрий так неожиданно оказался. Местного даймё, звали Сакакибара Сигэнори. По словам иезуита, этот правитель был ещё относительно молод, но уже успел стяжать себе славу невероятно жестокого, решительного и расчётливого полководца, чей характер походил на обоюдоострый самурайский меч. Сигэнори был невероятно умён, очень ценил европейские научные знания, привозное огнестрельное оружие, навигационные карты и ту прибыльную торговлю, которую португальские купцы каждый год приносили на своих огромных кораблях из колонии Макао. Но горе было тому человеку, который проявит к нему хоть малейшее неуважение или покажется даймё полностью бесполезным, ведь Сигэнори не знал жалости и казнил людей за малейшую провинность. Священник предупредил Дмитрия, что когда даймё вернётся из своего похода в столицу, чужака обязательно приведут к нему на личный доклад и допрос, подчеркнув, что при встрече с даймё тот обязан не просто вежливо поклониться, как принято в Европе, а сразу же упасть ниц, коснуться лбом соломенной циновки пола и вообще не поднимать глаз вверх, пока правитель сам не отдаст такой приказ. Нельзя было произносить ни единого слова без прямого позволения даймё, так как один лишь неверный, дерзкий взгляд — и стоящий рядом самурай Хаттори Кадзуо отсечёт чужаку голову своим мечом быстрее, чем тот успеет моргнуть глазом. Сигэнори должен был с первого взгляда увидеть в Дмитрии исключительно ценного, полезного мастера и редкую, диковинную вещь с далёкого Севера, которая способна принести его клану реальную пользу, а не опасного шпиона или бесполезный кусок мяса. Дмитрий внимательно, затаив дыхание, слушал эти наставления, стараясь мотать на ус каждое слово португальца, понимая, что от этого зависит его выживание. Рассказав об этом, отец Луиш внезапно замолчал, его худое лицо заметно осунулось, а в светлых глазах промелькнула тёмная, глубокая тревога, заставившая его опасливо оглянуться на пустую лесную дорогу, словно он всерьёз опасался, что из-за ближайших кустов за ними может подглядывать шпион. Он признался очень тихим, едва различимым шёпотом, что во всём этом мире есть одна вещь, которая пугает его гораздо сильнее, чем самый страшный гнев даймё Сигэнори, и эта вещь — его собственные братья по ордену иезуитов. Внутри их Общества Иисуса, по словам Феррейры, было немало людей, которые относились к своим миссионерским обязанностям слишком ревностно, доходя до опасного религиозного фанатизма и видя прямые происки дьявола абсолютно во всём незнакомом и необычном. Священник горько вздохнул, его пальцы судорожно сжали латунный крест на чётках, пока он объяснял Дмитрию, что среди иезуитов найдутся те, кто сразу же увидят в лице чужака потенциально опасного и вредного человека. Чужак из загадочной и далёкой северной страны Московии, о которой в Европе ходили смутные слухи как о стране схизматиков и еретиков, не признающих верховную власть Папы Римского, мог показаться им лазутчиком, прибывшим в Японию с самыми дурными намерениями. Эти фанатики могли легко решить, что Дмитрий прибыл сюда, чтобы тайно подорвать влияние Португальской короны и святой католической церкви в регионе, и они без колебаний могли оклеветать его перед даймё Сигэнори, чтобы просто выслужиться перед начальством и укрепить свои позиции при дворе правителя. Отец Луиш признался, что для того, чтобы защитить самого Дмитрия и себя от подобных обвинений в укрывательстве, он был обязан сразу же поступить строго по закону ордена. Именно поэтому вчера вечером он тайно отправил официальную подробную депешу с попутной португальской торговой галерой, которая как раз проходила вдоль побережья провинции. Дмитрий быстро и с тревогой в голосе спросил, куда именно была отправлена эта депеша и кому она адресована. Священник спокойно ответил, что письмо направлено в Макао, где в знаменитой коллегии Святого Павла располагается главный руководящий штаб всего иезуитского ордена в Восточной Азии. Депеша была адресована лично Алессандро Валиньяно, Великому Визитатору иезуитских миссий на Дальнем Востоке, который являлся верховным главой ордена в этих землях и человеком колоссального ума, проницательности и политического влияния. Отец Луиш подробно описал в письме, как именно он нашёл Дмитрия на берегу, указал его имя, его столярные навыки и его северное происхождение, как того строго требовал устав Общества Иисуса. Теперь, по словам священника, им обоим оставалось только смиренно ждать официального ответа от Визитатора, что с учётом морских путешествий и ветров должно было занять какое-то время.

Дмитрий сидя на жёстком корне дерева, полностью ошеломлённый и раздавленный масштабом тех политических и религиозных интриг, в которые он волей или неволей влез. Макао, Великий Визитатор, орден иезуитов, воинственные самураи, коварные даймё — всё это казалось ему каким-то безумным, фантастическим сном или бредом воспалённого ума. Но один конкретный вопрос мучил его сейчас сильнее всех остальных опасностей, ведь ему было жизненно необходимо сопоставить эту окружающую его реальность со шкалой времени, которую он хоть немного помнил из старых школьных учебников истории. Он осторожно, стараясь не показать своего глубокого волнения, посмотрел на лицо Феррейры и словно невзначай спросил, какой сейчас идёт год и какая точная дата в их европейском календаре от Рождества Христова? Священник посмотрел на Дмитрия с лёгким удивлением и непониманием, словно не мог представить, как нормальный человек мог начисто позабыть текущий год во время кораблекрушения. Он поднял свои глаза к жаркому небу, беззвучно пошевелил губами, словно мысленно подсчитывая прошедшие дни и месяцы, после чего чётко ответил,