Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

оставила его одного ненадолго, вернулась с глиняной миской, в которой дымилась похлёбка из риса с какими-то кореньями, и пучком тех же зелёных листьев, что он уже видел в уборной. Поставила перед ним, села напротив на пятки, аккуратно расправив подол кимоно, и стала смотреть, как он ест — не навязчиво, а просто присутствуя, будто это и был весь смысл её заботы: накормить, согреть, не оставить одного в первую ночь на чужой земле. Дмитрий ел медленно, обжигая язык, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее, незваное. Он отставил миску, закрыл лицо руками и заплакал — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли сквозь пальцы, и плечи мелко вздрагивали. Мидори не отвернулась и не смутилась. Она придвинулась чуть ближе, положила тёплую, шершавую ладонь ему на спину и оставила её там, не гладя, не похлопывая — просто держала, как держат рукой что-то, что грозит рассыпаться. Так они и сидели какое-то время в полумраке хижины, в свете единственной масляной плошки, и единственными звуками были потрескивание фитиля да далёкий, неумолчный шум океана за стенами. Ночью ему не спалось. Тюфяк был жёстким, непривычным, пах сухой травой и чужим домом, а в голове крутилось одно и то же: лица Елены, Леры, Ани, то облако с цветными всполохами, удар о воду, темнота. Он лежал, глядя в дымоход, через который виднелся клочок звёздного неба — звёзды здесь были другими, ярче, гуще, не приглушёнными электрическим заревом городов, которых ещё не существовало. Он подумал, что где-то там, наверху, идёт время другое, чем здесь, на этой циновке, и от этой мысли голова снова пошла кругом, и он усилием воли заставил себя думать о другом — о завтрашнем дне, о том, что нужно будет показать, на что он способен, потому что от этого, кажется, теперь зависела сама его жизнь. Утро началось задолго до рассвета. Мидори разбудила его лёгким прикосновением к плечу, протянула миску с холодным рисом, оставшимся с вечера, и кружку тёплой, чуть подсоленной воды. За стенами хижины деревня уже просыпалась: слышались голоса, скрип колодезного ворота, мерные удары — кто-то рубил хворост. Дмитрий вышел во двор, поёживаясь от утренней сырости, сходил по малой нужде в туалет, по возвращению увидел того самого старика, что приводил его к самураям( старосту деревни). Старик молча кивнул ему, поманил рукой и повёл через поселения — мимо рисовых полей, где уже копошились согбенные фигуры, мимо плетёных изгородей, к длинному дощатому навесу на краю деревни, под которым свалены были брёвна, доски, обрезки бамбука и ворох примитивных инструментов: тёсла, пилы с грубыми, неровными зубьями, молотки на деревянных рукоятках, потемневших от пота многих рук. Но здесь не было ни удобных ножовок с пистолетными рукоятками, к которым он привык. Местная японская пила, называемая «нокогири», работала совершенно иначе, чем европейские аналоги, — её зубья были направлены внутрь, и она пилила дерево не «от себя», при нажатии, а исключительно «на себя», что требовало совсем других движений, непривычного баланса и иного распределения сил в мышцах спины и плеч. Местный топор, который крестьяне звали «оно», больше напоминал массивное длинное долото или зубило, насаженное на длинную, абсолютно прямую деревянную рукоять, лишённую привычного Дмитрию анатомического изгиба для хвата. Тут же лежало странное тесло, называемое «тха», — инструмент для грубого выравнивания поверхностей брёвен, похожий на небольшую мотыгу с остро заточенным поперечным лезвием. Под навесом уже стояли двое мужчин, — при виде Дмитрия один из них что-то сказал другому, тихо, с явной насмешкой, кивнув на его непривычную для здешних мест фигуру. Дмитрий сделал вид, что не заметил, хотя что-то внутри сжалось — он понял, что его будут проверять, и проверять жёстко, без скидок на чужую беду, хотя они и понятия не имели об этом. Старик протянул ему тесло — с лезвием, заточенным неровно, явно вручную, на простом точильном камне, — и указал на разрезанное надвое бревно, лежавшее поперёк двух чурбаков. Потом изобразил руками, что нужно сделать: ровную доску, такую же, как лежащая рядом, явно образцовая, с гладкой, отполированной поверхностью. Дмитрий взял инструмент в руки и сразу почувствовал — вес другой, баланс другой, не похож ни на один инструмент, каким он пользовался дома. Несколько секунд просто держал его, взвешивая, чувствуя, как дерево рукояти отзывается под пальцами, как лезвие просит определённого угла, определённого замаха. Он вспомнил слова деда: дерево живое, с ним не воюют, с ним разговаривают. Здесь, наверное, то же самое было верно и для инструмента — чужого, незнакомого, но всё же подчиняющегося тем же законам дерева и стали, что и любой другой на свете. Он сделал первый замах — осторожный, пробный, — и щепка отлетела в сторону неровно, криво. Мужчины под навесом переглянулись, один хмыкнул. Дмитрий стиснул зубы, выдохнул, как учил его когда-то отец, и сделал второй удар — увереннее, рассчитав угол. На этот раз щепка легла ровно, длинной, тонкой стружкой, почти такой же, какие он привык снимать у себя в мастерской. Он работал долго, не поднимая головы, забыв про боль в мышцах, про ссадины на ладонях, про всё, что осталось за пределами этого бревна и этого тесла. Постепенно вокруг собралось ещё несколько человек — крестьяне, проходившие мимо, останавливались, смотрели, перешёптывались. К полудню перед ним лежала доска — не идеальная, далеко не та чистота, к которой он привык дома, с непривычным инструментом и без рубанка, но ровная, гладкая на ощупь, без перекоса волокон. Старик взял её в руки, провёл по поверхности заскорузлой ладонью, поднёс ближе к глазам, посмотрел на просвет, проверяя ровность. Потом повернулся к остальным и что-то сказал — коротко, без выражения, но мужчины, до этого посмеивавшиеся, замолчали и посмотрели на Дмитрия уже иначе. Не как на диковину, выброшенную морем, а как на человека какой что-то умеет делать руками. Дмитрий выпрямился, чувствуя, как ноет спина. Он не знал, сколько ему теперь предстоит здесь прожить — день, год, всю оставшуюся жизнь. Он не знал, увидит ли когда-нибудь всех кого он знал…потом посмотрел на солнце, поднимавшееся над дальними холмами, на лепестки сакуры, осыпавшиеся на свежую щепу у его ног, и впервые за два дня позволил себе подумать не о прошлом, а о следующем дне. Следующим заданием стало от старосты, какой жестом — резкими рубящими движениями своих худых рук указал на самое кривое и сучковатое сосновое бревно — приказав Дмитрию обтесать его до состояния ровного четырёх угольного строительного бруса. Это было жёсткое, целенаправленное