Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Священник снова приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула искорка любопытства — возможно, первого настоящего чувства, которое он проявил с момента своего появления.

— Московия? — переспросил он, словно пробуя незнакомое слово на вкус. Реакция священника была мгновенной. Его глаза расширились, а рука с чётками замерла. Он резко повернулся к самураю и быстро заговорил с ним на японском, указывая на Дмитрия. Самурай слушал, его лицо оставалось неподвижным, но он чуть заметно наклонил голову, выражая вопрос. Священник снова повернулся к Дмитрию, и в его взгляде теперь читалось не просто любопытство, а искреннее, глубокое изумление.

— Московия? И тебя значит зовут Дмитрий⁈— Переспросил он по-английски, и в его голосе послышались нотки благоговейного ужаса. — Ты жил в землях Великого Князя? Ледяной Север, где зима не кончается и по лесам бродят медведи? Как… как сын той далёкой, ледяной империи достиг этих берегов? Путь по суше занимает годы, через владения татар и ханств. А по морю… ни один корабль с Запада никогда не огибал Мыс и не плыл так далеко на Север, чтобы достичь твоих земель.

Дмитрий понял суть. Он знал о Московии. Они знали о России. Но для них он был человеком с края света, из ледяной пустыни, куда не ступала нога европейского морехода. Для них Россия была такой же экзотикой, как для него человека из двадцать первого века — какая-нибудь Антарктида или Тибет. Далёкой, непостижимой, почти мифической. Он читал, что португальские священники знали о Московии по рассказам английских и голландских купцов, которые бывали в Лиссабоне и делились историями о далёкой северной стране, где правит царь, а зимы длятся по полгода. Для них это была земля на самом краю известного мира, почти такая же легендарная, как царство пресвитера Иоанна.

— Я… я долго путешествовал. По суше. А потом… по морю.— Осторожно начал Дмитрий по-английски, подбирая слова.

Священник кивнул, принимая это объяснение, хотя в его глазах всё ещё плясали искры недоверия. Он положил руку на грудь, поверх чёрной ткани сутаны, там, где под ней, Дмитрий был уверен, висел деревянный крест.— Я слышал об этой стране, но мало. Мы, португальцы, знаем о Московии по рассказам купцов, которые доходили до персидских и османских земель. Это далёкая, холодная страна, где люди живут среди лесов и снегов. Там говорят на странном языке, и у них… у них своя вера, не наша, не католическая. Я никогда не встречал русичей. Ты — первый. — Он помолчал, рассматривая Дмитрия с ещё большим интересом. — Но как ты оказался здесь? В Японии?

Дмитрий сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Ему нужно было говорить. Значит он всё таки в Японии. И всё очень похоже на то, что это не какое-то оторванное от цивилизации 21 века поселение, а именно то во что его здравый смысл отказывался верить—он похоже каким-то невероятным образом попал в средневековую Японию. Примерно 16–17 век. Вот дерьмо! И как теперь отсюда выбираться? Как вести себя? Как вообще теперь жить здесь, в чужой стране, где он не знает даже базового уровня языка, не знает обычаев и традиций…Осознание этого факта, что он не в своём времени, свалилось на него, как яблоко на голову Ньютону, сразу расставив всё на свои места. Теперь он должен был объяснить, как он здесь очутился, но как? Как объяснить этому человеку, который явно был из другой эпохи, про самолёт, про облако, про катастрофу? Да и подходящих слов в английском языке не было,чтобы доступно объяснить это священнику, вряд ли тот поймёт и тем более поверит. Поэтому решил пока что использовать более простую, менее безумную версию. «Скажу, что выпал с корабля, — подумал он. — Это звучит логично. Это вписывается в реалии этого мира. Я скажу, что был купцом или путешественником, и мой корабль разбился во время шторма. Так будет лучше». Он заговорил медленно, тщательно подбирая слова, иногда запинаясь, иногда повторяя фразы, чтобы священник его понял:

— Это длинная история…Вкратце, я плыл на корабле, ехал из… Макао в… Нагасаки… мы попали в шторм, судно затонуло, из всей команды похоже спасся только я один.—Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Когда Дмитрий закончил, священник чуть наклонил голову, на минуту задумался, глядя куда-то в сторону, но тут же перевёл взгляд на самурая, сидящего рядом, и заговорил с ним на японском — бегло, быстро, с той уверенностью человека, который знает язык настолько хорошо, что думает на нём. Они обменялись несколькими короткими фразами. Самурай отвечал сдержанно, коротко, иногда кивая или отрицательно качая головой. Священник снова повернулся к Дмитрию.

— Ты говоришь, что был на корабле, идущем из Макао в Нагасаки. Это правдоподобно, — сказал он, и в его голосе была осторожность, взвешивание каждого слова. — Португальские корабли часто ходят этим путём. Но ты не португалец. Ты русский. Что ты делал на португальском корабле? Как ты оказался в Макао?

Дмитрий замялся. Он не знал истории Макао, не знал, кто там жил, какие были торговые пути. Он мог только импровизировать.

— Я был… ремесленником, — сказал он, выбрав первое слово, пришедшее на ум. — Я покупал дерево. Древесину для мебели. В Макао очень много… разной древесины. Я хотел продать её в Японии. В Нагасаки. Но шторм всё уничтожил.

Священник снова посмотрел на него, и в этом взгляде читалась смесь сомнения и любопытства. Он видел руки Дмитрия — мозолистые, с глубокими трещинами на пальцах, руки человека, который постоянно работает с деревом. Это было убедительно. Он видел, как Дмитрий сидит, как держит спину, как оглядывается вокруг — это был взгляд не моряка, не солдата, н Мог ли он быть действительно ремесленником? Возможно.

— Твоя история странная, — сказал священник после паузы, — но я верю, что ты не лжёшь по крайней мере о том, что потерпел кораблекрушение. Твои руки, твоё лицо — они говорят о том, что ты пережил нечто тяжёлое. Самурай, который сидит рядом со мной, тоже так считает, — он указал на воина рукой, и тот чуть склонил голову, подтверждая слова. — Но здесь не я решаю твою судьбу. Я всего лишь священник. Меня зовут отец Луиш Феррейра. Я из ордена иезуитов. Мы пришли в Японию, чтобы нести слово Божие и помогать местным жителям. Это моя миссия уже… пятнадцать лет. Я живу здесь, учу их языку, лечу