Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

торопливо продолжали свой путь, унося с собой корзины, вёдра, вязанки хвороста. Опаски в их взглядах не убавилось, но и открытой враждебности Дмитрий больше не чувствовал: скорее это было похоже на то, как деревенские собаки привыкают к новому, незнакомому человеку — не бросаются с лаем, но и не подходят вплотную, держатся на почтительном расстоянии, наблюдая издали. Дети, впрочем, оказались смелее взрослых: те же мальчишки, что в первый день сбежали от его взгляда, теперь иногда осмеливались подходить к самому навесу, садились на корточки поодаль и молча наблюдали за его работой часами, а однажды один из них, посмелее прочих, протянул ему найденный где-то у берега моря странной формы корень и жестами показал, что хочет посмотреть, что мастер сможет из него вырезать. Дмитрий, вопреки собственной усталости, взял тесло и за полчаса вытесал из этого корня нечто отдалённо напоминающее фигурку рыбы — грубую, неровную, но узнаваемую, и когда протянул её мальчишке, тот засиял так, будто получил драгоценность, схватил подарок и умчался, оглашая двор восторженными криками на своём языке.

Отец Луиш Феррейра появлялся в деревне через день, всегда одинаково — с бамбуковым посохом, в запылённой чёрной сутане, с неизменными чётками в левой руке, — и всякий раз, завидев его ещё издали, спускающегося по узкой тропе с холма, Дмитрий откладывал инструмент и позволял себе передышку, зная, что этот разговор для него сейчас так же важен, как хлеб и вода. Они устраивались под тем же старым камфорным деревом на окраине деревни, чьи узловатые, выпирающие из земли корни за неделю стали для Дмитрия почти привычным, обжитым местом, и Мидори, завидев их обоих, неизменно приносила поднос с двумя глиняными чашками горячего, чуть горьковатого чая, ставила его молча, кланялась и так же молча удалялась, оставляя мужчин наедине. В один из таких вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая склоны холмов в тёплый, медовый цвет, священник, отхлебнув чая и некоторое время помолчав, глядя куда-то в сторону моря, заговорил тише обычного, и в его голосе Дмитрий уловил ту самую тревогу, что мелькнула у него в глазах ещё при первом их разговоре под этим деревом.

— Я должен сказать тебе кое-что, Дмитрий, — произнёс отец Луиш, и латунное распятие на его чётках тихо звякнуло, когда он переложил их из одной руки в другую. — Как я и опасался, среди моих братьев по ордену не все встретили весть о тебе с христианским смирением. Отец-настоятель нашей миссии, узнав о случившемся из письма, которое я обязан был отправить со всеми подробностями, выразил своё крайнее недовольство. Он считает, что появление чужака из земель, о которых нам почти ничего не известно, из страны, чья вера темна и подозрительна, может навлечь беду на всю нашу миссию здесь, в этой провинции. Есть среди братьев и такие, кто прямо говорит о тебе как о дурном знамении, посланном если не самим дьяволом, то уж точно кем-то из его прислужников. Дмитрий слушал эти слова вполуха, не потому что не понимал их важности, а потому что за прошедшую неделю мысли его слишком сильно погрузились в другое — в дерево, в стук тесла, в саму необходимость выживать здесь и сейчас, — и вся эта далёкая, невидимая борьба внутри ордена иезуитов казалась ему такой же нереальной, как переговоры о судьбах королевств где-то на другом конце земли. Он покачал головой и пожал плечами.

— Пусть говорят что хотят, святой отец. Я не сделал никому зла. Я просто хочу работать и жить.

— Ты рассуждаешь как человек мирного времени, — вздохнул священник, — а здесь время военное, и подозрение легко превращается в приговор. Одно лишь удерживает моих братьев от более решительных действий — то, что ответ на моё письмо ещё не пришёл из Макао. Пока Великий Визитатор дон Алессандро не вынес своего суждения, никто не рискнёт действовать самовольно, ибо это означало бы нарушить порядок ордена, а этого у нас страшатся сильнее, чем гнева Божьего. Так что пока, Дмитрий, ты жив и в относительной безопасности лишь благодаря тому, что письмо это плывёт медленно, а бумага и чернила, слава Создателю, не торопятся.

Дмитрий кивнул, отпил тёплого чая и, желая перевести разговор в более понятное для себя русло, спросил о том, что его интересовало, — как здесь, в этом мире, вообще путешествуют, как передвигаются между провинциями, по морю и по суше? Отец Луиш, будто обрадовавшись возможности сменить тяжёлую тему на более простую, охотно принялся объяснять.

— По морю,— рассказывал он, японцы ходят на деревянных галерах, узких, с высоким изогнутым носом и одним большим прямым парусом, но моряки они, по правде говоря, довольно посредственные — не привыкли доверять открытому океану так, как привыкли к этому испанцы или сами португальцы. Их суда почти никогда не отходят далеко от береговой линии, предпочитая идти вдоль побережья, от бухты к бухте, ориентируясь по знакомым мысам, скалам и очертаниям гор, и в шторм стараются как можно скорее найти укрытие в ближайшей гавани, а не бороться со стихией в открытом море, как это делают экипажи больших каррак, ежегодно приходящих сюда из Макао. Именно поэтому, добавил священник, весть о появлении чужака, выброшенного на берег после кораблекрушения, здесь никого особо не удивила — местные жители достаточно часто видят, как разбитые бурей рыбацкие лодки прибивает к скалам, и не задают лишних вопросов, если человек говорит, что потерпел крушение в море. Что же касается путешествий вглубь страны, продолжал отец Луиш, то здесь всё зависит от положения человека. Простой люд, если и приходится ему покидать родную деревню, идёт пешком, неся на себе поклажу или ведя гружёного осла. Самураи среднего достатка и купцы победнее передвигаются верхом на невысоких, коренастых японских лошадях, привычных к горным тропам и узким дорогам. Но знатные особы, даймё и их приближённые женщины, путешествуют совсем иначе — в закрытых носилках, которые здесь называют «норимоно», если речь идёт о людях самого высокого положения, либо «каго» — попроще, для тех, кто рангом пониже. Норимоно, пояснил священник, представляет собой нечто вроде небольшого деревянного домика с раздвижными стенками и крышей, богато украшенного лаком и гербами клана, внутри которого сидящий человек может даже вытянуть ноги, тогда как каго — это скорее подвешенное на шесте плетёное сиденье, куда пассажир садится на корточки, поджав под себя ноги, и в такой позе может провести многие часы пути. Несут эти носилки специально обученные для этого люди — их называют «кагокаки»,