Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

спиной священника, заполняя собой почти весь дверной проём, стоял Хаттори Кадзуо — в полном самурайском облачении, в тёмных доспехах поверх кимоно, с рукой, привычно и жёстко лежащей на рукояти длинного меча, и лицо его, всегда суровое, сейчас казалось особенно неподвижным, будто высеченным заново из холодного камня.

— Дзимитори, — произнёс Феррейра, и голос его был непривычно резким, почти приказным, лишённым обычной мягкости. — Вставай. Немедленно. Даймё Сакакибара Сигэнори вернулся из столицы этой ночью. Он уже знает о тебе. И он требует, чтобы тебя привели к нему сейчас же, без промедления.

Глава 8

Суд Дайме

Сакакибара Сигэнори выехал из столицы за три дня до того, как гонец Хаттори Кадзуо догнал его на постоялом дворе у горной заставы. Гонец, взмыленный, со сбитыми в кровь ногами, преодолел путь от побережья до столицы почти без остановок, меняя лошадей на постах, когда он наконец рухнул на колени перед даймё, протягивая свёрнутый в трубку и запечатанный воском свиток. Сигэнори прочёл послание Кадзуо дважды, не изменившись в лице, а затем произнёс лишь одно слово: «Выступаем». Свита, готовящаяся к неторопливому, обстоятельному возвращению домой — с остановками в попутных храмах для молитвы, с визитами вежливости к соседним даймё, чьи земли лежали по пути, — была спешно поднята среди ночи, и уже с рассветом длинная процессия тронулась в обратный путь такими темпами, что сопровождавшие слуги и носильщики еле поспевали, обливаясь потом под тяжестью поклажи. Само шествие, когда оно спускалось по горной дороге к побережью, производило впечатление, которое трудно было бы передать словами человеку из мира Дмитрия, привыкшему к военным парадам с оркестрами и знамёнами, но лишённому того почти религиозного трепета, каким было пропитано появление японского владетельного князя на дорогах его собственных владений. Впереди процессии, на расстоянии, достаточном, чтобы разогнать с пути случайных крестьян и предупредить встречных о приближении важной особы, шли скороходы с длинными шестами, на которых крепились полотнища с гербом клана Сакакибара — тремя перекрещенными стрелами на белом поле, — и всякий, кто видел эти флаги издалека, торопился сойти с дороги, упасть на колени в придорожную канаву и склонить голову до самой земли, не смея поднять глаз, пока процессия не пройдёт мимо. За знаменосцами двигался отряд конных самураев передового охранения — числом около двадцати, — облачённых в лёгкие походные доспехи из лакированных пластин, скреплённых шёлковым шнуром, с шлемами простой конструкции, без вычурных украшений, приличествующих скорее дорожному переходу, чем парадному выезду. У каждого за спиной, помимо длинного и короткого мечей, крепилось копьё-яри с длинным, отточенным до синего блеска наконечником, и на солнце эти копья, покачиваясь в такт лошадиному шагу, вспыхивали короткими, острыми бликами, будто сама дорога ощетинилась сталью. Далее следовали носильщики с личным имуществом даймё, погонщики вьючных лошадей, лекарь с ларцом снадобий, писцы с чернильницами и свитками — целая движущаяся деревня чиновников и слуг, — а уже за ними, в самом сердце процессии, несли собственно в норимоно самого Сигэнори: тяжёлый, лакированный чёрным и красным лаком паланкин с золочёными гербами на боковых панелях, задёрнутыми бамбуковыми шторками, за которыми угадывался силуэт сидящего человека. Несли его восемь дюжих кагокаки, менявшихся через равные промежутки пути, и двигались они удивительно ровным, почти танцевальным шагом, так что даже на неровной горной тропе паланкин почти не раскачивался. По обе стороны от норимоно шагали личные телохранители даймё — самые доверенные из его вассалов, включая двух молодых самураев из клана, которым по обычаю доверялась честь охранять особу господина в непосредственной близости, — а замыкал шествие такой же конный отряд арьергарда, гнавший перед собой оставшихся вьючных животных с провизией и запасным оружием. Путь от столицы провинции — небольшого замкового города, обнесённого рвом и земляными валами, где находилась главная резиденция клана, — до той прибрежной деревни, куда выбросило Дмитрия, составлял около тридцати вёрст, если считать по извилистой горной дороге, огибавшей отроги хребта, что тянулся вдоль всего побережья. Пешим шагом, с обозом и носилками, такое расстояние обычно занимало полный день пути с остановкой на обед и краткий отдых в срединном селении, но Сигэнори, подгоняемый тревожными вестями Кадзуо, приказал не задерживаться нигде дольше, чем на время, необходимое сменить носильщиков и напоить лошадей. Он даже отказался от ночлега в том самом срединном селении, где для него по обыкновению всегда готовили лучший дом с чистыми циновками и свежей соломой для лошадей, — вместо этого велел двигаться при свете факелов ещё несколько часов после захода солнца, так что процессия достигла окраины провинции лишь глубокой ночью, а к самой деревне подошла с первыми, ещё серыми лучами рассвета. Феррейра узнал о прибытии даймё от гонца Кадзуо, посланного к нему, чтобы предупредить о скором возвращении господина, зная о его частых визитах к чужаку, и именно поэтому отец Луиш явился к циновке Дмитрия вместе с Хаттори Кадзуо.

Сигэнори, войдя в ворота своей усадьбы большого, крытого многоярусной черепицей дома,— не позволил себе даже переступить порог внутренних покоев, чтобы сменить пропылённое дорожное платье. Он остановился прямо во дворе, у крыльца, где его уже ожидал Хаттори Кадзуо, склонивший в полупоклоне голову и коротко бросил, не тратя времени на приветствия:

— Рассказывай. Всё, что было здесь без меня.

Кадзуо, не поднимая головы выше уровня плеч господина, доложил быстро, чётко, как докладывают о неприятельских позициях перед сражением: чужеземца выбросило штормом на скалы близ рыбацкой деревни в северной части провинции недели три с половиной назад; спасён крестьянами, оправился от ран; оказался мастером-древоделом редкого умения, что подтвердили и староста деревни, и собственные глаза Кадзуо, видевшего сработанную им скамью; к нему зачастил священник-иноземец из ордена Иисуса, некто отец Луиш Феррейра, обучающий чужака здешней речи и обычаям; сам Феррейра, по донесению Кадзуо, единственный из своих собратьев, кто относится к пришельцу с сочувствием, тогда как прочие в миссии усмотрели в нём дурное предзнаменование либо и вовсе лазутчика враждебных сил; в Макао, к Великому Визитатору ордена, отправлена депеша с подробным описанием происшествия и просьбой указать, как надлежит поступить с чужаком дальше.

Сигэнори слушал, не перебивая, лишь изредка чуть прищуривая и без того узкие глаза, а когда Кадзуо закончил, коротко кивнул.

— Хорошо, что сразу написал мне, Кадзуо. Не тем людям, что сидят выше меня, а мне первому. — В этих словах было и одобрение, и скрытое напоминание о том, кому в этой провинции надлежит подчиняться в первую очередь, минуя даже формальную иерархию, связывающую самурая