Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

высокого статуса. Немного поодаль, на пологом склоне, уже виднелись два-три дома зажиточных ремесленников и мелких торговцев — гончара, кузнеца, ткача, — и Дмитрию, стало быть, предстояло поселиться где-то на границе между миром простых крестьян-хякусё и миром тех немногих привилегированных мастеровых, чьё умение ценилось достаточно высоко, чтобы освободить их от ежедневного труда в поле. Староста, обведя рукой участок — примерно с четверть тё — японской меры длины равной примерно 27,7 метра, огороженный пока лишь редкими вешками из ивовых прутьев, — показал руками габариты будущего дома, а затем, кряхтя, присел на корточки и начертил прутиком на земле план: прямоугольник с выступом сбоку, что обозначало, видимо, крытую веранду, и маленький квадратик у входа — сени. Дмитрий, приглядевшись к соседним домам зажиточных крестьян и ремесленников, уже успел составить себе представление о типичном здешнем жилище, и теперь, обсуждая план со стариком через путаницу жестов и обрывков слов, старался максимально держаться этого образца, не привнося ничего слишком чуждого, слишком выделяющегося. Дом должен был стоять на невысоком каменном фундаменте — не сплошном, а из отдельных, вкопанных в землю камней-опор, на которые опирались несущие столбы каркаса, — с тем чтобы деревянные конструкции не соприкасались напрямую с влажной землёй и не гнили преждевременно, как это Дмитрий уже видел на примере старого амбара. Основа дома представляла собой каркас из толстых столбов-хасира, вкопанных или, вернее, установленных на каменных базах в углах и по периметру стен, соединённых горизонтальными балками, а стены заполнялись между столбами лёгкими панелями — где-то из глины, смешанной с рубленой соломой и нанесённой на плетёный бамбуковый каркас, где-то — из простых досок внахлёст, а там, где нужен был свет, вставлялись рамы с натянутой промасленной бумагой, те самые сёдзи, к которым Дмитрий уже успел привыкнуть за время своего пребывания здесь. Крышу же, судя по образцам, увиденным в деревне, обычно крыли либо толстым слоем плотно уложенного тростника и соломы — что было дешевле, но требовало периодической замены, — либо, для более состоятельных хозяев, керамической черепицей, тяжёлой, обожжённой в местных печах, укладываемой внахлёст рядами, повторяющими волнистый, многоярусный силуэт, какой Дмитрий видел на буддийской обители на холме. Староста посовещавшись, видимо, с кем-то из старших — возможно, с самим Хаттори Кадзуо, — объявил, что дом мастера будет крыт именно черепицей, а не соломой: статус, определённый даймё, обязывал к этому, да и черепичная крыша, помимо всего прочего, лучше защищала от пожаров, какие здесь были не редкостью.

Строительство, как выяснилось из объяснений старосты, дополненных для верности жестами и указаниями на солнце, показывающими, сколько восходов и закатов на это уйдёт, должно было занять около трёх недель — не считая времени, необходимого на предварительную заготовку и сушку дерева, часть которого, к счастью, уже имелась под навесом, где работал Дмитрий, а часть предстояло ещё привезти лесорубам-сома из ближайшего леса на склонах холмов. Сроки эти были меньше, чем привык закладывать сам Дмитрий у себя дома, но, приглядевшись к тому, как быстро и слаженно местные жители умели ставить и перекрывать заново целые постройки после пожаров или бурь, он понял, что дело здесь не в спешке или небрежности, а в самой философии строительства — простой, модульной, где каждый элемент был давно отработан поколениями плотников и не требовал изобретения заново, а лишь точной, привычной сборки, подобно тому, как хороший столяр собирает шкаф из заранее заготовленных деталей. Внутреннее убранство дома, положенное человеку статуса Дмитрия — не самурая, не даймё, но признанного мастера, чьё ремесло ценилось наравне с трудом уважаемых ремесленников городского разряда, — оказалось скромным по меркам его прежней жизни, но куда богаче того, к чему он успел привыкнуть за последний месяц. Дом должен был состоять из двух комнат, разделённых раздвижными перегородками-фусума, оклеенными плотной бумагой с простым, ненавязчивым рисунком растений, — одна комната побольше, предназначенная для сна, работы и приёма редких гостей, устланная татами, тростниковыми циновками в деревянных рамках, плетёными настолько плотно и ровно, что Дмитрий, впервые увидев такую циновку вблизи, невольно залюбовался этой почти инженерной точностью исполнения; вторая — поменьше, служившая кладовой и местом для приготовления пищи, с очагом-ирори, выложенным камнями, и с невысокой полкой у стены для утвари. В углу большой комнаты полагалось устроить нишу токонома — небольшое возвышение, свободное от циновок, куда, как объяснил впоследствии Феррейра, ставят единственную вазу с цветами или свиток с каллиграфией, символ утончённого достатка и вкуса хозяина, — и Дмитрий, услышав об этом, невольно вспомнил свою давнюю юношескую мечту о собственной мастерской с одним верстаком у окна, куда свет падал бы слева, и о вывеске, вырезанной его собственными руками. Здесь, разумеется, ни о какой вывеске речи не шло, но было в этой нише токонома нечто до странности созвучное той старой мечте — маленький, выделенный, почти священный уголок пространства, отведённый не для пользы, а просто для красоты и порядка. Староста объявил, что в помощь Дмитрию для строительства дома будут выделены четверо человек — не считая тех лесорубов-сома, что валили и подвозили лес, и распиловщиков-кобики, готовивших доски заранее. Двое из четверых оказались теми самыми крестьянами, которых Дмитрий про себя называл просто Пахарем и Рыбаком и с которыми уже успел проработать бок о бок над скамьёй и амбаром, — люди немолодые, лет по сорок с небольшим, привыкшие к тяжёлой физической работе, немногословные, но исполнительные, схватывающие показанное с той крестьянской смёткой, что рождается не из книжного знания, а из многолетней привычки работать руками и понимать без лишних слов, чего от тебя хотят. Третьим был юноша лет семнадцати, тощий, порывистый, по имени, как удалось разобрать Дмитрию из объяснений старика, Такэши, — сын одного из деревенских плотников низшего, «простого» разряда, которого отец, по всей видимости, отправил к чужаку, чтобы тот перенял хоть что-то из непривычной, но явно превосходящей местную сноровки. Четвёртым же оказался, к некоторому удивлению Дмитрия, тот самый мальчишка постарше — один из тех двоих, что в первый день таращились на него из-за забора, а потом осмелели настолько, что приносили ему найденные у берега коряги в надежде получить вырезанную из них фигурку, — теперь ему было, видно, лет тринадцать-четырнадцать, и звали его, как узнал Дмитрий позже, Дзиро; он был приставлен скорее на подхват — подавать инструмент, носить воду, придерживать доски, — но глаза его при этом горели тем же самым жадным, ученическим любопытством, каким когда-то, вероятно, смотрел на резьбу собственного деда сам Дмитрий, будучи двенадцатилетним мальчишкой в другой, невозможной уже стране. Работать