Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

— И что же теперь? — спросил он, скорее из вежливости, чем из настоящего беспокойства. — Меня всё-таки казнят?

— Нет, — покачал головой Феррейра, и в его голосе прозвучала твёрдая, хоть и невесёлая уверенность. — Пока — нет. Все, даже сам Морейра, сходятся в одном: до тех пор пока не придёт письмо от дона Алессандро Валиньяно из Макао, никто не станет предпринимать никаких решительных шагов. Устав ордена в этом суров и непреложен: дело передано вышестоящему лицу, и никто не вправе действовать самовольно, минуя его решение, каким бы ни было личное мнение отдельных братьев. Кроме того, — добавил он, чуть заметно усмехнувшись, — теперь, после суда, есть ещё одна причина для осторожности: ты находишься под личным покровительством даймё, а идти открыто против воли Сакакибары Сигэнори не рискнёт ни один из нас, даже самый ревностный. Наша миссия и без того держится в этих землях на тонкой нити его благосклонности, и никто не станет рвать эту нить ради одного лишь чужестранца, каким бы подозрительным он ни казался.—Он помолчал, и Дмитрий, приглядевшись, заметил, что за этой формальной уверенностью в голосе священника проступает что-то ещё — беспокойство, не высказанное до конца.

— Но пойми меня правильно, Дмитрий, — сказал наконец Феррейра, понизив голос почти до шёпота, — если письмо из Макао придёт не в твою пользу, если Великий Визитатор сочтёт нужным иначе взглянуть на дело, — тогда защита даймё может не спасти тебя. Даймё ценит твои руки, твоё мастерство, но вряд ли станет всерьёз ссориться с Обществом Иисуса ради одного плотника, будь он хоть трижды искусен. А уж какие меры могут быть предприняты против тебя, если решение окажется неблагоприятным, — этого я не берусь предсказать заранее. Пути ордена бывают разными, и не все из них так уж явны и прямолинейны, как костёр или плаха. Так что радуйся сегодняшнему дню, строй свой дом, — но не забывай об осторожности. Учи язык. Заводи друзей среди простых людей, среди самураев — чем больше здесь будет тех, кто скажет о тебе доброе слово, тем труднее будет тем, кто захочет тебе навредить, но и помни про шпионов, веди себя естественно, ничего лишнего, держись изначальной линии поведения и может быть тебе повезёт выжить в этом мире.

Дмитрий кивнул, стараясь придать лицу выражение серьёзной задумчивости, приличествующее такому разговору, но, по правде говоря, мысли его в этот момент были заняты куда более насущными вопросами. Политические игры далёкого Макао, тайные шпионы даймё, интриги внутри ордена иезуитов, само это загадочное Общество Иисуса со всей его иерархией и уставами казались ему сейчас такими же далёкими и абстрактными, как биржевые сводки или новости с другого континента казались ему в его прежней жизни за верстаком. Он понимал, разумом, что Феррейра предупреждает его не напрасно, что за этими словами кроется настоящая, вполне реальная опасность, — но опасность эта была слишком расплывчатой, слишком отсроченной во времени, чтобы вытеснить из головы куда более осязаемую заботу о том, ровно ли лягут балки перекрытия.

— Спасибо за предупреждение, святой отец, — сказал он вслух. — Буду осторожен. А пока — не поможете мне советом? Вот здесь, — он указал на угол будущего дома, — я хочу сделать соединение покрепче тех, что видел у местных, но не уверен, поймут ли меня помощники, если я попробую объяснить это словами.

Феррейра, чуть усмехнувшись такому резкому переходу от разговора о судьбах ордена к плотницким тонкостям, тем не менее охотно поднялся с бревна и целый час провёл рядом со стройкой, то беседуя с Такэши на беглом японском, то с любопытством наблюдая, как Дмитрий показывает Пахарю и Рыбаку новый для них способ крепления стоек — и в этой простой, почти домашней сцене, среди свежей стружки и запаха распиленного кедра, тревожные вести из миссии как-то незаметно отступили на второй план, растворившись в куда более понятной и осязаемой заботе о крепости будущих стен.

Пока строился дом, Дмитрий продолжал жить всё в том же навесе, спать на той же жёсткой циновке, но кое-что в его быту всё же переменилось. На следующий же день после суда во дворе усадьбы к нему явился деревенский староста и, путано, но настойчиво жестикулируя, объявил новый распорядок: отныне Мидори будет готовить для Дзимитори-сан отдельно, из общих деревенских запасов, причём еда эта должна была быть заметно сытнее и разнообразнее той скудной похлёбки, которой довольствовались обычные крестьяне. Мидори, узнав об этом распоряжении, отнеслась к новой обязанности со всей серьёзностью, на какую была способна её сдержанная, немногословная натура, — и уже на следующее утро Дмитрий, выйдя к завтраку, обнаружил в своей миске не жидкий рис с редкими кореньями, а плотную, наваристую кашу из смеси риса и ячменя, щедро сдобренную кунжутным маслом, к которой прилагался кусок жареной, а не вареной рыбы — крупный, сочный, приправленный тонкой полоской маринованного имбиря, — и, что особенно поразило Дмитрия, небольшое яйцо, сваренное вкрутую и разрезанное пополам, — редкая по здешним меркам роскошь, которую в обычные дни позволяли себе разве что по большим праздникам. Мидори, ставя перед ним эту миску, каждый раз слегка кланялась, будто извиняясь за прежнюю скудость, хотя в этой скудости не было её вины, а лишь общий, единый для всей деревни достаток, определяемый урожаем и налогом. Дед-староста, как понял Дмитрий из обрывков объяснений, распоряжался частью общих деревенских запасов — риса, солений, вяленой и сушёной рыбы, что хранились в починенном самим же Дмитрием амбаре, — таким образом, чтобы часть их шла на прокорм признанного даймё мастера, и это распоряжение, по всей видимости, было воспринято крестьянами не как несправедливость, а как естественный порядок вещей: раз даймё сам определил Дзимитори-сан более высокий статус, значит, и кормить его следовало соответственно, точно так же, как кормили бы приезжего самурая или уважаемого странствующего мастера. К обеду и ужину теперь добавлялись соленья пожирнее и покруче, чем обычная маринованная редька, — иногда это были кусочки солёной сливы умэбоси, иногда квашеная капуста с острым перцем, а по вечерам Мидори порой приносила ему небольшую чашку тёплого саке, разбавленного водой, — не крепкого, но приятно согревающего после долгого дня работы на стройке. Дмитрий, съедая эту еду, невольно вспоминал вкус докторской колбасы и бутербродов с