Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Феррейра долго смотрел на него, и в его глазах читалась смесь удивления и одобрения.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Дмитрий. Ты был в отчаянии, когда я впервые встретил тебя. Ты потерял всё — семью, дом, свой мир. А теперь ты думаешь не о том, как бы выжить самому, а о том, как накормить других людей. Это… это достойно уважения. Даже если ты и не католик, в тебе есть то, что я называю христианским милосердием, хотя ты, возможно, предпочёл бы назвать это просто человечностью.—Он поднялся, снова накинул на плечи мокрую накидку и взял посох.— Я пойду к старосте прямо сейчас. Объясню ему твой замысел. Надеюсь, он согласится. Но ты должен обещать мне, что если староста скажет «нет», ты не будешь настаивать и не будешь обижаться. У них свои заботы, свои запасы, свои страхи. Мы должны уважать их право отказать.

— Обещаю, — кивнул Дмитрий. — Если откажут — значит, откажут. Я попробую что-то другое.

Феррейра ушёл, и Дмитрий, оставшись один под навесом, смотрел, как тёмная фигура священника удаляется в сторону деревни, с трудом пробираясь через грязь. Дождь по-прежнему лил, и казалось, что ничего не изменится, пока вдруг, через час или около того, священник не вернулся, снова мокрый до нитки, но с широкой улыбкой на лице.

— Он согласился! — выдохнул он, едва войдя под навес. — Староста дал добро. Он выделит тебе из общих запасов пятнадцать го — лучшего, белого, риса — и немного сушёных овощей, чтобы добавить в плов. Морковь, лук, и даже несколько головок чеснока нашлись у одной из крестьянок.

— Пятнадцать го? Это сколько?— Дмитрий не понимающе смотрел на него.

— Ох, прости меня, я всё время забываю, что ты ещё не всё знаешь. Вес риса тут измеряют в зависимости от объёма: го, сё, то и коку. Что равно маленькому, среднему, большому и очень большому объёму. А ещё староста сказал, что у него есть старый чугунный котёл, который когда-то принадлежал его отцу. Он не использовал его много лет, но он в хорошем состоянии и достаточно большой, чтобы сварить еду для всей деревни. Он разрешил тебе взять его.

Дмитрий, слушая это, чувствовал, как внутри разливается тепло — не от предвкушения вкусной еды, а от осознания того, что эти люди, эти крестьяне с их постоянным страхом перед самураями и нехваткой всего, согласились доверить ему свои запасы, разрешили ему использовать самое ценное, что у них было. Это было больше, чем просто разрешение. Это был знак доверия.

— Спасибо вам, святой отец, — сказал он. — Вы не представляете, что вы для меня сделали.

— Я сделал то, что должен был, — просто ответил Феррейра. — А теперь иди к старосте, он покажет тебе тот котёл. И возьми с собой кого-нибудь, кто поможет тебе его нести — он тяжёлый.

Дмитрий нашёл старосту у амбара, тот молча поманил его за собой и привёл к небольшому строению, похожему на сарай, где хранился разный хлам. Среди ржавых мотыг и треснутых горшков стоял тот самый котёл. Он был массивным, чугунным, покрытым слоем пыли и ржавчины, но при ближайшем рассмотрении оказался вполне пригодным. Дно было целым, без трещин, и стенки не имели пробоин. Дмитрий провёл рукой по холодной, шершавой поверхности и почувствовал, что этот котёл когда-то был хорошим, крепким, сделанным на совесть. Он улыбнулся старому чугунному горшку, как старому другу, и жестом показал старосте, что берёт его.

Приготовление началось на следующий день, когда дождь наконец прекратился, и даже выглянуло солнце. Дмитрий попросил Мидори принести ему всё необходимое: лук, морковь, чеснок, сушёные фрукты, специи, и, конечно, тот самый рис. Она смотрела на него с тихим изумлением, когда он, выбрав удобное место у очага под открытым небом, установил на каменную подставку тяжёлый чугунный котёл и начал разводить под ним огонь. Рядом, сбившись в кучку, стояли крестьяне — Пахарь, Рыбак, Такэши, несколько женщин с детьми на руках, — и с любопытством наблюдали, что будет делать этот странный гайдзин с их рисом и овощами. Дмитрий действовал быстро, уверенно, как делал это сотни раз в своей прежней жизни. Он разогрел котёл, налил в него масло — кунжутное, нашлось у Мидори, — и начал обжаривать лук, нарезанный толстыми полукольцами, пока тот не стал золотистым и мягким. В это время из соседнего дома пришла ещё одна крестьянка, женщина неопределённого возраста, какая что-то принесла завёрнутое в тряпицу. Когда развернула, там оказалось…

— Мясо! — воскликнул Дмитрий, когда увидел этот дар. — Теперь у нас будет настоящий плов!

Как понял из перевода её слов через Феррейру, этот кусок солонины она выменяла у заезжих европейских матросов на соломенную, плетёную шляпу и сандалии. Для неё этот кусок мяса был очень ценным, но она принесла его для всех. Дмитрия до глубины души тронул такой шаг с её стороны и вспомнив слова благодарности на японском, старательно произнёс выговаривая каждое слово:

— Домо аригато годзаимасу. Кокоро кара кандо симасита.(Большое спасибо. Я глубоко тронут до глубины души) и слегка поклонился ей в знак благодарности. Крестьянка мелко начала кланяться в ответ растерянно улыбаясь.

Он нарезал крупными кусками мясо и обжарил его до румяной корочки. Запах, который пошёл от котла, заставил всех присутствующих дружно вздохнуть: это был аромат жареного мяса и лука, смешанный с дымом огня, с запахом кунжутного масла, разогретого до прозрачности. Дети зашептались, взрослые переглянулись, и даже Мидори, обычно невозмутимая, чуть заметно расширила глаза. После он добавил нарезанную соломкой морковь, и она, обжариваясь в жире и соке мяса, приобрела яркий, насыщенный цвет, сменив бледный оттенок на тёплый, оранжевый. Затем он засыпал в котёл рис — целых три большие чашки, — и, мешая длинной деревянной ложкой, дал каждому зёрнышку пропитаться маслом и ароматами, пока рис не стал полупрозрачным. После этого добавил сушёные сливы, изюм и нарезанный чеснок, залил всё водой и накрыл тяжёлой деревянной крышкой, которую нашёл там же, в старом сарае.

— Теперь нужно ждать, — сказал он, обращаясь к собравшимся, и, хотя никто его не понял, его жест был ясен всем. Он показал, что огонь нужно уменьшить, чтобы рис томился на медленном жару, впитывая в себя все соки и ароматы. Ждать пришлось около часа. Крестьяне, которые сначала стояли поодаль, постепенно, по мере того