Чернокнижник из детдома 5 - Сергей Александрович Богдашов

— Не важно, — отмахнулся Никифор, — Он инициировался в подвале, где его избили и заперли, когда старшие его младшую сестрёнку на ночь армянам отдали, чтобы рассчитаться за джинсовый костюм для одного из них. Для них это обычная практика. Потом с ней сами наигрались, пока он в больничке лежал.

— И Арсений никого не убил?

— Не успел. Я тогда и его и сестру к тебе притащил. Жаль, сам узнал поздно, что случилось.

— Помнится, ты говорил, что и у других парней были проблемы с вашими старшими, что рынок контролируют.

— У всех были. Даже у меня, — не стал скрывать Никифор, — Но мои проще. Избили три раза, но я всегда отвечал, и от меня отстали.

— Твой бывший детдом актив пусть и заманчивый, но токсичный. Пойми — массовых убийств и репрессий нам не простят.

— Но что-то же можно сделать⁈

— Давай я завтра с Эльвирой Захаровной переговорю? Хочешь, вместе ей вопросы позадаём?

— Не, давай ты сам. Я уже понял, что с горячей головой я не переговорщик.

Эльвира Захаровна встретила меня в своём нынешнем кабинете — тесном, заставленном папками и старыми компьютерами. Старый кабинет, где развлекался прошлый директор, она отдала под игровую комнату для младших. Директриса сидела за столом, прямая, как линейка и смотрела на меня поверх очков. На столе — чай в обычном гранёном стакане. Она его почти не пила.

— Что привело? — спросила она без предисловий. — Не по пустякам же вы пришли.

Я сел напротив, положил на стол планшет с документами.

— Никифор хочет забрать Первый детдом под нас. Под Отряд, — не стал я тянуть, — Сказал, там у них почти беспредел творится.

Она помолчала, глядя на меня. Потом медленно сняла очки, положила их на стол.

— Почти, — повторила она. — Скажите прямо — беспредел. Не надо смягчать.

— Беспредел, — кивнул я. — Говорят, прежнего директора инвалидом сделали. Бухгалтершу — кислотой.

— Не говорите, я знаю, — она перебила меня, но без злости. — И знаю, что вы можете сделать. У вас есть силы. И возможности. Но вы не полиция и не опека. Вы — Отряд.

— Поэтому я и пришёл к вам.

Она взяла стакан с чаем, подержала в руках, поставила обратно.

— Детдом — это не казарма и не база для ваших бойцов, — сказала она тихо, но отчётливо. — Это дети. Травмированные, трудные, злые. Некоторые — с криминальным прошлым, причём зачастую, уже с серьёзным. И если вы туда просто зайдёте с отрядом и наведёте порядок силой — вы их не спасёте, вы просто создадите себе новых врагов. Или новых мучеников.

— Я знаю, — повторил я. — Поэтому я хочу знать, как вы видите это с той стороны. Как вы считаете, можно ли туда войти без крови?

Она долго молчала. Я не торопил.

— Когда-то, — начала она медленно, словно пробуя слова на вкус, — Когда я только начинала, у нас был проект «Наставник». Мы прикрепляли к каждому трудному подростку взрослого, который занимался им индивидуально. Не из воспитателей — а из бывших, таких же, как он. Тех, кто выкарабкался. Работало. Потом проект закрыли — денег на него не дали и оттого кадров не нашлось.

— Вы предлагаете взять наших старших и сделать их наставниками для младших из Первого?

— Я предлагаю дать им шанс не быть жертвами или палачами, — она поправила очки, хотя они лежали на столе. — Если вы зайдёте туда как завоеватели — они вас возненавидят. Если придёте как те, кто даёт шанс — может быть, что-то и срастётся.

— А те, кто уже продаёт детей или развлекается с ними? С этими что делать?

Она посмотрела на меня. Взгляд у неё был усталый, но цепкий.

— Их надо убрать. Не наказать — убрать. Без шума и без судов. Потому что суды в нашем городе работают так, что они выйдут через месяц, из-за отсутствия доказательств и вернутся обратно. А если убрать тихо, то все остальные поймут. И испугаются. Или уедут. Навсегда.

— Вы предлагаете мне стать судьёй?

— Я предлагаю вам стать тем, кто может позволить себе не быть судьёй, — она жёстко усмехнулась, но без всякого веселья. — Решать свои проблемы так, как вы считаете нужным и должным. Я же уже слишком устала, чтобы учить вас морали.

Я откинулся на спинку стула. Смотрел на неё, на её побледневшие руки, лежащие на папках. В кабинете было тихо — только где-то за стеной слышались детские голоса и смех.

— Что вы скажете детям? — спросил я. — Когда мы туда придём.

— Я скажу им, что скоро у них будет другой директор. Другая жизнь. А пока — пусть старательно учатся. Это самое главное, чему я их могу научить.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Если вы решите взять Первый, я помогу. Чем смогу. Но не ждите, что дети будут вам благодарны. Благодарность — это не то, что они умеют. Они будут вас проверять. Каждый день. Каждый ваш шаг.

— Я к этому готов, — сказал я.

— Тогда готовьтесь к тому, что первые три месяца вы станете для них врагом, — она взяла стакан с чаем, наконец отпила глоток. — А потом, если повезёт, они перестанут вас бояться. И лишь только потом — начнут вам верить.

Я встал, кивнув в знак благодарности.

— Спасибо, Эльвира Захаровна.

— Не за что, — она чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка была грустнее, чем всё, что она говорила. — Надеюсь, у вас всё получится.

Я вышел из детдома, и под мелким, едва накрапывающим дождём, шёл к себе, в Пирамиду.

Если что, разговор получился более, чем очень откровенный.

Нет, я и раньше знал, что у нашей директрисы шерсть дыбом встаёт, когда малышню трогают, но чтоб вот так! Честно — не ожидал…

— Никифор, зайди ко мне, — связался я с инициатором затеи.

— Санчес, есть подвижки? — примчался он ко мне, судя по его виду и грязному тренировочному костюму, чуть ли не с полосы препятствий.

— Список главных беспредельщиков из Первого есть?

— И не только. Я тут на флэшку собрал, кто и что из парней про их «подвиги» знает. И там