Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

— Амая.

— А меня Виг… Вихрем кличут, — поправился Вихорек, вспомнив, что изображает плесковича. — Что ты такая тугая, Амая? Иль не люб я тебе?

— Люб… — пробормотала девка.

— Зачем тогда облачилась, будто в поход? — Вихорек отпустил девичий затылок и, не выпуская груди, одной рукой расстегнул ремешок, потянул кверху обе рубахи, верхнюю и нижнюю, а потом сунулся под них, поймав круглую холодную коленку. Ну хоть портков на ней не было.

Девка совсем сжалась, стиснула колени так, что ладонь Вихорька не без труда протиснулась между бедер.

— Что ж ты боишься-то так? — пробормотал Вихорек, удивляясь такому. — Не люб, зачем пришла? — И, догадываясь: — Не я тебе люб, а серебро мое? Коли так, то пошла вон! Силком баб не беру!

Вихорек отпустил грудь, выдернул руку из тесной хватки девичьих ляжек.

— Вон пошла, говорю!

Не подумавши, сказал. Забыл, что не воин он славный ныне, а глупый тщеславный купчишка, какому такая девка в радость хоть добром, хоть нет.

— Пошла, чего сидишь?

Девка и не подумала вставать, только головой замотала. Не пойдет.

Вот же дурочка!

Или нет?

Амая едва не закричала, когда чужак схватил ее за грудь. А когда стал целовать, как и вовсе замерла пойманным мышонком. Не ждала, что будет он таким сильным да цепким. До этого он казался пустым бахвалом, сильным лишь мошной, а не телом. Юнцом, не мужем. А когда взял Амаю за голову и потянул к себе властно, у нее внутри все замерло и будто разделилось. Одной части хотелось вырваться из хватки, закричать гневно, но вторая, смущенная его нежданной силой и пылом, наоборот, будто звала: еще, еще, крепче. Амая не противилась, когда он расстегнул поясок. Да так быстро и ловко, что ясно становилось: делал он так многажды. Это тоже пугало, но особенным страхом, когда и страшно и сладко. Как на санках с горы. А вот когда его рука, жесткая, шершавая, властная, просунулась между ног, когда Амая ощутила эту руку в вершке от лона, вот тогда пришел настоящий страх. Вдруг показалось: не рука это, а клинок. И сейчас этот клинок войдет в ее естество и погубит. И не было у Амаи крепости тому противиться.

И когда он вдруг убрал руку и велел уходить, Амая так ослабла, что даже встать не могла. И это оказалось к месту, потому что будь в ней силы, она бы сбежала. А сбегать ей никак нельзя. Братья не простят, если сбежит.

Амая вспомнила братьев, мир ее закачался и она вцепилась в руку купца, словно за перила подвесного мостика.

— Да что ты хватаешься? — Голос у него враз подобрел. — Что ж ты меня испугалась-то? Вот же глупышка!

Он сам подхватил ее руку прижал в гладкой своей щеке.

— Иль ты боишься другого? Был ли у тебя кто до меня?

Амая кивнула.

И вздохнула так… Будто всхлипнула.

А Вихрь кивку этому будто обрадовался, заговорил быстро, ласково:

— Меня не бойся, глупышка, я с девками ласков, хорошо тебе будет, взаправду хорошо…

И снова полез под подол и принялся гладить-наглаживать Амаины ножки и выше тоже да нежно так, что Амая даже расслабилась немного.

А пока Вихрь ее ласкал, Амая глядела на меч, что на краю ложа лежал. И думала…

Вихорек мог бы взять девку попросту, задрать рубахи, завалить на спину, но раз пообещал быть ласковым, то слово есть слово. Да и поглядеть на нее голышом хотелось и груди ее налитые в руках подержать, кожей кожу ощутить, запах ее вдохнуть живой, без примеси напитавшейся дымом и чадом ткани. Потому принялся снимать с нее сначала безрукавку из овчины, потом верхнюю толстую рубаху из грубой шерсти, за ней — исподнюю, льняную, пахнущую уже не очагом, а самой девкой, которая хоть и не помогала Вихорьку раздевать себя, но и не мешала: была, как расслабленная.

Раздевши девку, Вихорек прикрыл ее одеялом — чтоб не остывала: в комнате было не сказать, что жарко. Затем и сам принялся разоблачаться: снял куртку из тонкой крашеной кожи, кольчугу, потом шерстяную рубаху, которая под кольчугой пряталась…

Девка лежала, не шевелясь. Глаза закрыты, губы стиснуты.

Вихорек скинул последнее исподнее, скосил глаза на меч — близко ли? — и нырнул под шкуры.

Ах как хорошо вот так, с девкой! Ласкать, мять ее везде, чувствуя, как отмерзает закаменевшее нежнокожее упругое тело, как понемногу, невольно начинает отзываться на игру его пальцев, как острятся, встают под языком соски, трепещет горлышко и быстро-быстро стучит сердечко. Как ни хотелось Вихорьку поскорее вонзиться в тугое горячее лоно, но он терпел. И потому что обещал, и потому что знал: много слаще, когда девка хочет. И хочет более, чем он. Когда выгибается навстречу, трется о его живот курчавой жесткой шерсткой, мажет соком, дышит со всхлипом, давит пальчиками плечи.

Амая потерялась. Она забыла, почему она здесь, забыла себя. Вихрь и впрямь был как вихрь: не похож на всех, кто были с ней прежде, совсем не похож. А еще он был весь твердый, как дерево, нет, как железо. Ничего не осталось в ней, кроме как ощутить ту же твердость не только снаружи, но внутри. Желанно и страшно. Страшно, но желанно нестерпимо. Так, что горло перехватывало и казалось: еще миг — сердце разорвется и Амая умрет, так и не узнав, каково это, когда он — там.

И тогда тело Амаи само раскрылось, как надо, поймало мокрым лоном каменно-твердое навершие и выгнулось, нанизавшись во всю его длину, и дальше, дальше, до самого горла, выдавив наружу звериный грубый низкий рык.

И не стало Амаи, не осталось больше послушной и покорной родне единокровной, но не признанной отцом сестры от холопки-наложницы. Этой Амае лишь одна кровь была важна и нужна. Та, что распирала, разрывала ее изнутри.

Вихорек разжал хватку, и упал рядом, на спину, тяжело переводя дух. Эта кобылка была ему подстать. Устал, будто с Вильдом на мечах дрался. И бой тот был так хорош, что плевать, кто победил.

«С собой заберу, — подумал он, глядя на раскрасневшееся личико, облепленное влажными прядями и налитые выпуклые полушария грудей. — Вот возьмем татей, вернусь и заберу».

Тело было мокрым от пота и исходило жаром, несмотря на прохладный воздух. Мышцы расслабила усталая нега. В животе пусто и сладко. В голове ясно и звонко. Хорошо.

Усталость уйдет