Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

Вихорек закрыл глаза. Дыхание его было медленным и ровным, словно у спящего. Но он не спал. Размышлял. О будущем. О том, что он, Вихорек, хорош во всем, а будет еще лучше, когда он сравняется с отцом и щеки обрастут бородой. Станет ли он к этому времени конунгом? Станет, как же иначе? Сыну конунга зазорно не стать таким же.

Звук снаружи Вихорек услышал ясно. У него был слух воина, умеющий вычленять все, что несет опасность, а когда кто-то пытается двигаться тихо, это и значит — опасно.

Вихорек не открывал глаз. «Смотрел» ушами. Вот эти остановились. Не один точно. Двое или трое. Вот скрипнул ремень, зашуршал край дверной рамы, цепляя солому на полу. Дышат. Приглядываются. Точно трое.

Амая рядом напряглась, задышала чаще. Привстала, потянулась через Вихорька, прочертив сосками по животу. Это было приятно, хотя Вихорек уже все понял и знал, к чему она тянется. Славная девка. Храбрая. Такую в наложницы взять — хорошо. И еще хорошо, что завтра не надо будет еще одного скучного дня.

Хвала богам! Дали ему, что просил. Вернется домой, Тору овцу принесет.

Девка, ай, умница! Схватила меч. Верней, ножны. Огонь, девка! Точно с собой заберет.

Вихорек толкнулся спиной, стряхнул Анаю с себя, обняв ладонью оплетенную кожей рукоять. Девка вскрикнула испуганно, но схваченное не выпустила. Вот так же цепко она недавно хватала Вихорька за мужское.

Амая когда-то с лошади упала. Кобыла ударила задом, и вот Амая уже летит. Сначала вверх, потом вниз. И теперь так же вышло. Только уже не наземь, а на мягкое ложе.

— И что теперь, красавица?

Амая растерялась. Ножны остались у нее в руках, а вот меч — у него.

Вихрь стоял на полу. Голый.

Амая чувствовала его, когда любил. Чувствовала, какой он весь твердый. Но глазами его, такого, не видела. Перед взором ее все еще стоял тот, каким он был прежде. Гладкощекий пухлогубый юнец.

Он так и остался гладкощеким. Но кем угодно, только не юнцом. Свет сделал его резким и грозным. И очень красивым. Под кожей у него мышцы так и текли, так и играли, стоило ему хоть чуть пошевелиться. А по тому, как Вихрь держал меч, уверенно, спокойно, веса железного не чуя, и по самому мечу, гладкому узкому, играющему багровыми отсветами лампы, Амая поняла: ошиблись братья. Страшно ошиблись. Будь ее воля повернуть все вспять, она бы отговорила их. Сейчас, после близости с ним — точно. И не его жалея, а их. Нутром девичьим, помнящим его мужской меч, она знала: он возьмет их так же неотвратимо, как взял ее.

Как сие остановить, если братья уже стоят в дверях? Неужели не видят они, кто перед ними? Не видят, каков он? Не щенок, а матерый волчара, чьи клыки режут быстрей, чем дворовые псы успевают тявкнуть.

Пусть бы Амая, как договорено, прибрала его меч, ничего бы не изменилось. Да и не могла она (сейчас Амая это понимала) забрать меч. Это как у волка клыки из пасти вынуть. Только у мертвого можно, у живого никак.

Амая видела правду, братья — нет.

Стояли спокойно, не сторожась. Думали: чего бояться? Оружие его Амая не прибрала, так что с того? Их трое, чужак один, голый. А что меч у него, так у меньшого лук имеется, а у старших рогатины добрые, длинные, крепкие, Такие кабана остановят, а тут юнец.

— Бегите! — крикнула Амая.

Неужели они не видят, какой он?

То есть Амая подумала, что крикнула, а на самом деле просипела: перехватило натруженное криком горло.

— Отойди, сестренка, — сказал старший. Спокойно сказал. Не понял он, что перед ним смерть стоит. — А ты меч брось живо, на артачься! Не то убьем тебя!

— А брошу — не убьете? — поинтересовался Вихрь. — Или как с купцами плесковскими?

— Так они как раз артачились, — ничуть не смутился старший. — За то и смерть приняли, дурни.

— Дурни? Пожалуй… — Вихорек сделал вид, что задумался.

Трое. Один — с луком, слабым охотничьим. Двое — с копьями. Тяжелыми, длинными неудобными. Девку бы не задели, смерды неуклюжие.

Девку Вихорек уже своей числил.

— Бросить меч?.. Пожалуй… откажусь.

И прыгнул. К лучнику.

Будь на его месте Вихорек, он бы успел. Натянуть в четверть силы и выстрелить. И поразить. Голому да с пары шагов — хватило бы.

Но смерд даже не попытался. Вскинул руку с луком, защищаясь. Древком — от франкского клинка. Ну конечно! Меч перечеркнул и древко и горло. Кровь брызнула на локоть. Двое других сунулись на помощь (Кому помогать? Мертвецу?), запутались копьями: один — за стену, чуть не зацепив девку, другой — за потолочную балку. Вихорек скользнул между ними, увальнями, оказавшись за спинами, наказал расчетливо: рассек одному подколенную связку, резнул по руке, отмахнув пару пальцев, чтобы выронил копье, а второго уколол в правое плечо ниже ключицы и, левой, ударил кулаком снизу в затылок, ошеломив.

Девка так и стояла, голая, прижав ладонь ко рту. Глаза как две большие монеты.

Вихорек смахнул кровь с клинка, обтер подвернувшимся рушником, спрятал в ножны.

— Не трясись, — сказал он девке. — Тебя не трону. Оденься и перевяжи этих. Не то помрут… прежде времени.

Последние два слова Вихорек произнес совсем тихо. Мало ли? Пожалеет братьев и даст помереть. А они нужны. Причем живыми. В Плескове. Чтоб покаялись прилюдно и прилюдно же были казнены. В назидание прочим, на радость городским и во славу плесковского князя, чей гнев неотвратим.

Глава 19

Глава девятнадцатая

Как корабль назовешь…

Последний месяц зимы здесь звали лютым.

Как по мне: несправедливо. Не так уж суровы здешние морозы. Вот в весфольдских горах, там да. Как начнется пурга, так две седмицы не стихает. И холод такой, что плевок замерзает на лету, а мочиться надо спиной к ветру, не то отмерзнет и отвалится вместе с заледеневшей струей.

Сам я такого не видел. Это Гагара нас просвещал.

Но мне еще мальцом, в той жизни дед говорил: не бывает лютых морозов, бывает неподходящая одежда.

Дед знал, что говорит. Зимой дальнобоем в Архангельск катался.

С одеждой у нас все обстояло отлично. А как иначе, если пушнина — один из главных предметов экспорта.