Скальпель против магии - Аргус

За больничным забором выла и улюлюкала толпа — человек пятьдесят. В темноте мелькали перекошенные злобой лица лабазников, извозчиков и пьяных мастеровых. В окна летели камни и бутылки с горючей смесью.

— Выходи, лекарь-отравитель! — орал впереди всех бородатый мещанин с тяжелым ломом в руках. — Выпускай народ! Хватит нас известью морить! Поджигай гнездо чумное!

В бараке началась страшная паника. Больные, которые еще вчера не могли пошевелить пальцем от слабости, в ужасе сползали с коек, кричали, хрипели, пытаясь ползти к выходу.

— Дуняша, туши стену! Федор, выводи ходячих через переднюю дверь! — рявкнул Зубов, хватая ведро с водой.

Но добежать до поленницы он не успел. Из темноты переулка, сокрушая деревянный забор, на больничный двор с грохотом вылетела тяжелая телега, запряженная парой лошадей. На козлах, бешено свистя и размахивая нагайкой, стоял один из парней Седого и Козыря.

Следом из темноты бесшумно, как тени, выросли еще десяток человек в кожаных куртках. В их руках тускло поблескивали стволы револьверов и тяжелые кованые дубинки.

— А ну стоять, рвань кабацкая! — раздался над площадью громовой, знакомый хрип.

Седой вышел вперед, припадая на левую ногу, но уверенно держа в правой руке длинноствольный «наган». Контрабандисты слаженно, без лишних слов, прошлись по толпе бунтовщиков. Раздались глухие удары дубинок, треск ломаемых костей и истошные вопли. Подстрекатели, еще минуту назад готовые убивать врачей, в ужасе бросали ломы и факелы, разбегаясь по кустам под безжалостными ударами нагаек.

— Митька! — крикнул Седой одному из своих. — Лови вон того, с керосином! Ноги переломай, ублюдку, и руки, чтоб больше спички брать не мог!

Пока контрабандисты жестко и кроваво зачищали двор от погромщиков, Дуняша вместе с санитарами уже вовсю заливала полыхающую стену барака артезианской водой из шланга. Огонь удалось сбить в самый последний момент — обуглились только внешние доски, а марля на окнах успела лишь покрыться копотью.

Седой подошел к крыльцу, на ходу пряча револьвер в карман пальто. Он тяжело дышал, лицо его было покрыто каплями пота, но взгляд оставался ледяным.

— Цел, Петрович? — спросил он, глядя на закопченного доктора.

— Цел… Спасибо тебе, Седой. Если бы не твои ребята — сгорели бы вместе с больными, — Зубов вытер лицо рукавом, оставив на щеке черную полосу сажи.

— Я же сказал — моя больничка в обиду не дастся, — Седой сплюнул под ноги, с презрением глядя вслед убегающим бунтовщикам. — Купчишки павловские решили мне богоугодное дело испортить? Думали, спалят барак — и карантин кончится? Ну, пускай теперь со мной поговорят. Мои парни до утра все их подпольные склады по бревнышку раскатают. А ты лечи, доктор. Воды у тебя теперь много.

Седой коротко кивнул Дуняше, повернулся и пошел к телеге. К утру паника в городе утихла окончательно. Нападение на барак стало переломным моментом: страх перед контрабандистами Седого и бандитами Козыря оказался сильнее страха перед холерой. Санитарный кордон больше никто не смел нарушать.

Когда девятый вал больных схлынул, Зубов разделил обязанности между собой и Дуняшей. Он работал в лазарет, а Дуняша занялась наведением порядка в городе. Началась война с колодцами. По приказу Зубова все подозрительные колодцы заколотили досками. Туда засыпали пуды хлорной извести. Жителям разрешили брать воду только из скважины в доме Дуняши.

Как только поступал сигнал о новом больном, Дуняша с санитарами, полицейскими и бандитами, выезжала в дом. Стены и полы заливали карболкой (фенолом), отчего в воздухе стоял удушливый, резкий госпитальный запах. Постельное белье и одежду больных сжигали в специальных печах-бочках.

Самым опасным были испражнения больных. Дуняша лично контролировала, чтобы все судна в бараке мгновенно заливались сухой хлорной известью или крутым кипятком перед тем, как их выльют в глубокую, засыпанную известью холерную яму за городом.

Борьба с суевериями: Темный люд винил в мора́х врачей, мол «Травят нас в больницах, сыплют порошки!» Дуняше приходилось не просто работать, но и говорить с бабами, объяснять, почему нельзя мыть белье в реке и почему нужно мыть руки перед едой с дегтярным мылом.

Через три недели непрерывного бодрствования, со стертыми в кровь от карболового раствора руками, Дуняша и Зубов зафиксировали первый день, когда в Павловске не умер ни один человек. Эпидемия пошла на спад.

Пока в Покровске ковался союз науки, медицины и криминала, в Спасо-Преображенском соборе отец Варлаам заканчивал писать документ, который должен был окончательно уничтожить наглого лекаришку. Поняв, что через губернатора, Штольца и местные власти, Зубова не достать, фанатичный священник решил задействовать самую страшную силу Империи. Нужно было спешить. Успех этого негодяя на поприще подавления эпидемии холеры, в то время, как маги да и сам отец Варлаам, как крысы разбежались кто по своим поместьям, а кто по монастырям, мог вызвать у начальства ненужные вопросы. А за такими вопросами обязательно последуют и ненужные неприятности, да и оргвыводы. Спешить еще было нужно потому, что по данным разведки княгиня Елецкая лишила этого лекаришку своего благословения. И сейчас находится вообще в Санкт-Петербурге.

При свете догорающей свечи Варлаам выводил размашистые буквы на пергаменте с черной сургучной печатью епархии:

«…В Высший Инквизиторский Трибунал по делам веры и тайных искусств в Санкт-Петербурге. Доношу со страхом и скорбью, что в Тверской губернии объявился опаснейший еретик и чернокнижник, именующий себя земским лекарем Иваном Зубовым. Помянутый Зубов, используя дьявольское кокаиновое зелье, лишает людей ниспосланной свыше боли и совершает кощунственные вскрытия тел. Более того, в свои тёмные дела он вовлек девицу из знатного рода — княжну Алину Елецкую, коя, презрев заветы Академии, использует магию Жизни для сокрытия его богопротивных злодеяний и подпитки его бесовской силы. Налицо тайный союз ведьмы и колдуна, кои под видом „новой медицины“ совращают умы простолюдинов и подрывают авторитет Церкви и Власти…»

Отец Варлаам бережно свернул пергамент и передал его стоящему в тени доверенному гонцу.

— Скачи без остановок. Прямо в руки Главному Инквизитору. Пусть Трибунал высылает в Тверь Святых Братьев-карателей. Против Инквизиции губернатор пойти не посмеет, а чернокнижника Зубова и его высокородную пособницу мы увидим на костре.

Гонец беззвучно растворился в ночи. Над амбулаторией затягивалась смертоносная петля столичного следствия, и на этот раз враг шел не с ножами, а с абсолютной законной властью карать и миловать.

Карета Высшего Инквизиторского Трибунала — глухая, оббитая черной кожей, без гербов, но под конвоем шестерых конных стражей в стальных полумасках — прибыла в Тверь без предупреждения. Переговорив с губернатором, посланец Трибунала немедля,