Скальпель против магии - Аргус

он действительно забыл, что для религиозного человека конца девятнадцатого века концепция «рождения безгрешным» — это чистой воды пелагианская ересь. Инквизитор поймал его на слове, как мальчишку. Если сейчас не перехватить инициативу, его признают дьяволопоклонником прямо здесь.

Хирург сделал глубокий вдох, заставил свои руки перестать дрожать и посмотрел прямо в ледяные глаза фон Штерна.

— Ваша проницательность восхищает, граф, — спокойно, без тени страха ответил хирург, сделав шаг навстречу инквизитору. — Я признаю, что выразился неловко. Я имел в виду не отсутствие первородного греха, а искупление вины перед Господом, открывшее нам путь к спасению. Но если вы хотите говорить о Священном Писании и воле Творца… Давайте обратимся к самому первому акту божественной хирургии.

Брови фон Штерна едва заметно дрогнули. Он не привык, чтобы подследственные цитировали ему Библию.

— Продолжайте, — сухо разрешил он.

— Книга Бытия, глава вторая, стих двадцать первый, — твердо произнес хирург, и его голос зазвучал под сводами комнаты, точно на лекции в академии. —«И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию». Скажите мне, высокочтимый посланец трибунала: зачем Всемогущему понадобилось усыплять Адама? Разве Бог не мог вынуть это ребро у бодрствующего человека? Разве Адам не должен был страдать, очищая душу, по вашей логике?

Фон Штерн промолчал, но его пальцы сильнее сжали набалдашник трости.

— Господь, в Своей безграничной милости, — продолжал попаданец, наступая, — сотворил первый в истории человечества наркоз. И тем самым послал этим нам, его детям, божественный знак! Он избавил Свое творение от боли при операции, потому что боль — это не благодать. Боль — это крик плоти о разрушении. И если Творец показал нам пример, усыпив Адама перед иссечением ребра, то почему я, ничтожный Его слуга, должен заставлять людей страдать там, где медицина способна принести покой? Вы говорите, что я краду у человека его крест. А я скажу вам, что я возвращаю ему силы, чтобы он мог этот крест нести! Больной холерой, который исходит бредом и судорогами, не молится о спасении души, граф. Я это видел много раз! Он думает лишь о глотке воды и о том, как прекратить эти муки. В его разуме в этот момент нет места Богу — там только животный страх и боль. Я убираю боль, возвращаю ему ясный рассудок, и вот тогда — исцеленный, на своих двоих — он идет в храм и искренне, от всего сердца благодарит Господа за чудо спасения.

Старший бандит за спиной инквизитора шумно выдохнул, явно впечатленный библейским аргументом. Фон Штерн открыл было рот, чтобы разбить и эту линию защиты, но закончить мысль ему не дали.

Из угла приемной, где на топчанах лежали двое подручных Козыря, раздался страшный, утробный звук. Это был не просто стон. Одного из бандитов — молодого парня по кличке Рыжий — скрутило пополам. Его вырвало водянистой, мутной жидкостью, похожей на рисовый отвар — классический, безошибочный признак азиатской холеры.

— Док! — испуганно крикнул старший бандит, отступая на шаг. — Рыжему совсем худо! Он синеет!

Теологический спор мгновенно испарился перед лицом смерти. Хирург в один прыжок оказался возле больного. Фон Штерн, брезгливо прикрыв нос надушенным платком, медленно подошел ближе, наблюдая.

Парень выглядел ужасно. Кожа на его лице за какие-то пару часов стала пепельно-серой, глаза запали, вокруг них легли глубокие темные тени у которых было название «глаза Гиппократа». Когда хирург схватил его за руку, чтобы нащупать пульс, кожа на запястье осталась стоять складкой, не разглаживаясь — признак катастрофического, смертельного обезвоживания. Пульс был нитевидным, едва различимым. Из-за недостатка влаги в крови ионы кальция и калия вымылись из мышц, и икроножные мышцы парня свело такой страшной судорогой, что он закричал, но звук вышел слабым, хриплым — связки тоже высохли.

— Кровь густеет, сердце вот-вот встанет, — быстро скомандовал хирург. — Дуняша, быстро бутыль с дистиллятом сюда! Ту, что еще не остыла! Живее! И несем его в операционную!

Девушка выбежала из кабинета к аппарату и вернулась принеся тяжелую стеклянную бутыль. Хирург подхватил со стола весы. На глазах у изумленного инквизитора он отмерил ровно девять граммов чистой соли, высыпал её в литр теплой дистиллированной воды и тщательно взболтал.

— Что вы делаете? — холодно спросил фон Штерн из-под платка. — Это же просто соль и вода. Холеру лечат опием, каломелью и касторовым маслом. Так написано в циркулярах медицинского департамента.

— Ваши циркуляры убивают по восемьдесят человек из ста, — отрезал хирург, не оборачиваясь. — Опий парализует кишечник, каломель — это ртуть, она добивает почки. Парню нужна не отрава, а чистая кровь. Но я введу ему не эту смесь, а такую же, но стерильную.

Перетянув предплечье Рыжего резиновым жгутом. Вена почти спалась, её не было видно из-за потери давления. Но делать венесекцию времени не было. Хирург действовал вслепую, на опыте: точным, выверенным движением он проколол кожу и вошел в вену иглой, присоединённой к бутылке со стерильным физраствором.

— Держи бутыль выше его головы! — крикнул он Дуняше, — Вот так, не опускай!

Теплый ноль девяти процентный раствор Гамбургера под действием силы тяжести потек по трубке прямо в кровеносную систему умирающего бандита. Литр жидкости ушел за пятнадцать минут. Хирург тут поменял вторую бутылку.

Все находившиеся в операционной, включая фон Штерна, завороженно смотрели на происходящее. Это выглядело как настоящее таинство, магия, совершаемая посреди комнаты под шипение самогонного аппарата на улице.

Через полчаса, когда в жилы парня влился уже второй литр физраствора, произошло то, что инквизитор в душе назвал бы чудом, если бы не слышал только что лекцию о шестеренках. Серые, мертвенные щеки Рыжего начали едва заметно розоветь. Судороги, терзавшие его ноги, отпустили — мышцы расслабились. Дыхание из частого и поверхностного стало глубоким и ровным. Парень открыл глаза, осмысленно посмотрел на потолок сарая и тихо прохрипел:

— Док… пить…

— Дайте ему чистой, остуженной воды из аппарата. По одной ложке каждые пять минут, — выдохнул хирург, вытирая пот со лба. Он повернулся к фон Штерну. — Ну что, граф? Каломелью Вы выписали бы ему билет прямо в могилу. А этот «механистический раствор», как Вы изволили выразиться, вернул его с того света.

Фон Штерн медленно опустил платок от лица. Он перевел взгляд с ожившего бандита на кипящий медный куб, а затем — на хирурга. В глазах инквизитора больше не