Авигея - Анела Красаф

Машина свернула с основного шоссе, проехала немного вглубь, туда, где редкие строения казались заброшенными, а свет фонарей — тусклым и бесполезным. Такси остановилось, Вениамин первым вышел наружу, затем рывком вытянул её за собой, не давая времени ни на мысль, ни на попытку сопротивления. Его пальцы впились в её руку так, будто он боялся, что она растворится, исчезнет, если ослабить хватку хотя бы на секунду. В темноте уже стояла другая машина, с выключенными фарами.

Дверь открылась изнутри.

— Что у тебя снова, Вениамин? С этой девкой один геморрой, — негромко сказал мужчина, сидевший впереди.

— И тебе здравствуй. Ты же знаешь, я люблю именно таких... непокорных. Вообще-то, она моя жена, — с показной уверенностью ответил Вениамин.

Веронику практически передали — именно передали, как вещь, которую нужно удержать и доставить. Её усадили на заднее сиденье, с двух сторон — люди, чьи лица она не могла разглядеть, двери захлопнулись, машина тронулась почти сразу.

— Она неадекватна сегодня, ей нужно помочь, — сказал Вениамин, поворачиваясь к женщине, сидящей рядом. — Слишком смелая и неугомонная.

Женщина коротко кивнула.

— Понятно.

Её голос был спокойным, лишённым эмоций, и именно это пугало сильнее всего.

— Держите её, — добавила она.

Вероника попыталась отодвинуться, но тело не слушалось так, как раньше — после удара в голове всё ещё звенело, движения были запоздалыми, неуверенными. Руку перехватили и с силой зажали.

— Тише, — сказал кто-то рядом, почти без раздражения. — Сейчас станет легче.

Она хотела закричать, но в тот момент, когда открыла рот, ладонь мягко, но неумолимо закрыла ей губы, не причиняя боли, но полностью лишая возможности издать хоть звук.

— Не дёргайся, — спокойно произнесла женщина, уже закатывая ей рукав, игла блеснула в тусклом свете. И в эту секунду Вероника вдруг с пугающей ясностью поняла, что сейчас происходит что-то окончательное — не просто очередная попытка подавить её, а шаг, после которого всё станет гораздо хуже. Она дёрнулась, выгнулась дугой, но... все усилия были напрасны, её удержали легко — как будто заранее знали, как именно она будет сопротивляться. Укол был быстрым, почти незаметным. И вскоре наступила тишина, не в машине, а внутри неё, мысли начали расползаться, как чернила в воде, теряя форму и смысл, звуки отдалились, лица исчезли, превратившись в размытые пятна. Она ещё сидела, дышала, смотрела, но уже не могла удержать ни одну мысль до конца. Вениамин внимательно наблюдал за ней, не отводя взгляда, будто проверяя — достаточно ли.

Через минуту он кивнул.

— Можем ехать.

Где-то впереди, за пределами её расплывающегося восприятия, оставался город, люди, свет, возможность… Которую она только что окончательно потеряла. Машина двигалась быстро, почти бесшумно, и только редкие огни за окном, вытягиваясь в длинные размытые полосы, напоминали о том, что они всё ещё в городе, что где-то совсем рядом есть люди, улицы, привычная жизнь, до которой ей больше не дотянуться. Вероника сидела, чуть завалившись в сторону, и, если бы кто-то случайно заглянул внутрь, он бы увидел уставшую девушку, которой просто стало плохо в дороге — не более. Её голова иногда едва заметно покачивалась в такт движению машины, взгляд был пустым, дыхание ровным, только изнутри всё выглядело иначе.

Она пыталась удержать себя, хотя бы одну мысль, любую, имя, своё имя — Вероника… слово возникало — и тут же расплывалось, ускользая, как будто в нём не было опоры. Рядом сидели люди, чужие, молчаливые. Вениамин — впереди, время от времени оборачивался, проверяя, как она. Не с тревогой — с холодной, контролирующей внимательностью. Машина свернула, сбросила скорость, впереди показались яркие огни аэропорта. Это слово вспыхнуло в её голове неожиданно ясно — и так же быстро начало гаснуть.

«Здесь… нужно… что?»

Мысль не дожила до конца.

Дверцу машины открыли, её вывели наружу, аккуратно, почти бережно, поддерживая под локти. Со стороны это выглядело, как трогательная забота любящего мужа.

— Осторожно, — тихо сказал Вениамин, чуть наклоняясь к ней. — Не спеши.

Она послушалась, потому что не могла иначе. Внутри терминала было светло, шумно, но этот шум воспринимался как далёкий, приглушённый гул, не имеющий к ней отношения. Люди проходили мимо, кто-то говорил, смеялся, спешил — и ни один взгляд не задержался на ней дольше секунды. На стойке регистрации Вениамин говорил за двоих. Его голос был ровным, уверенным, без единой лишней интонации.

— Да, всё в порядке. Ей стало нехорошо в дороге. Уже лучше.

Вероника стояла рядом, чуть опираясь на него, и в какой-то момент сотрудница мельком посмотрела ей в глаза, на долю секунды. И этого мгновения почти хватило. Внутри, глубоко, там, где ещё теплилось что-то живое, вспыхнула отчаянная попытка — зацепиться, подать знак, сказать без слов: посмотрите внимательнее… пожалуйста… Но веки тяжело опустились. Когда она снова открыла глаза, женщина уже улыбалась Вениамину и возвращала документы. Всё было решено, без её участия. Дальше — контроль, проверка, ожидание — всё прошло так же легко, как будто их никто и не собирался останавливать. Она шла, спотыкалась, снова шла, как тень самой себя. Где-то рядом прозвучало объявление о посадке, Вениамин слегка сжал её плечо.

— Пойдём, — тихо сказал он, и она покорно шла рядом.

В самолёте было тепло и тесно, воздух — сухой, с лёгким запахом пластика и кофе. Веронику аккуратно усадили у окна, пристегнули, поправили ремень — всё те же точные, выверенные движения. Она не сопротивлялась, у неё не было сил, трудно было думать, сознание держалось на грани, как тонкая нить, готовая оборваться в любой момент. Вениамин сел рядом. Когда она невольно качнулась, он тут же подхватил её, позволяя голове опуститься ему на плечо, и задержал так, словно это было естественно, привычно, правильно.

— Спи, дорогая, ты устала, — демонстрируя заботу, произнёс он.

Рядом с ними сидела пожилая дама. Она смотрела, как бережно Вениамин обнимает Веронику и с восхищением подумала:

«Как мило! Этой молодой женщине очень повезло с мужем».

Самолёт начал движение, гул усилился. Где-то внутри, в самой глубине, почти исчезающим эхом отозвалась последняя, обрывочная мысль: если сейчас… не… Но что именно — она уже не знала. Когда самолёт оторвался от земли, Вероника этого не почувствовала, она уже проваливалась в темноту — не спасительную, не спокойную, а тяжёлую, вязкую, лишённую снов. А внизу, под ними, медленно исчезал город, привычный ритм, её единственный шанс...

Вероника проснулась не сразу — возвращение к сознанию происходило не скачком, а медленным, вязким подъёмом сквозь густую, тягучую темноту, в которой не было ни времени, ни мыслей, только ощущение собственного тела, чужого, тяжёлого, будто