Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Но перед сном думал ещё много. Что ему нужно. Что он предложит. Что я скажу про эфир и о чём промолчу. С чего начну разговор и где остановлюсь.

Свеча догорела сама. Я этого не заметил.

* * *

Наутро в Мариинской меня перехватили прежде, чем я дошёл до своего отделения.

Служитель доложил, что Карл Фёдорович Мейер просит пожаловать к нему, как только я явлюсь. Я свернул к кабинету Мейера и по дороге прикидывал, о чём пойдёт речь. Старший лекарь звал меня к себе редко, чаще заходил сам, по-соседски, и от перемены этой у меня между лопаток поселилось нехорошее ожидание.

Мейер сидел за своим столом, заваленным бумагами многолетней выдержки, и при моём появлении поднялся, чего за ним прежде не водилось.

— Голубчик, — он взял мою руку двумя своими и подержал, — поздравляю. От души поздравляю, и прошу верить, что от души.

— Благодарю, Карл Фёдорович, — я сел, куда он указал. — Только чувствую, что звали вы меня для другого.

Старик опустился обратно в кресло и некоторое время перекладывал с места на место чернильницу, и я ему не мешал.

— Для другого, — согласился он. — Я, голубчик, буду говорить как есть, ибо в мои годы иначе говорить уже поздно. Когда пошли разговоры про новую должность, я решил, что придумали её под то, чтобы подвинуть меня. Тихо, вежливо, как у нас умеют. Сперва сверхштатный, потом штатный, а там и Мейера на покой, спасибо за службу. Я, признаться, целую неделю с этим ложился и вставал.

Вот оно что. Я поглядел на него и увидел, чего не замечал за поздравлением. Старик высох за эту неделю, и воротник стал ему просторен.

Он боялся, что я сдвину его с должности. Но у меня такого и в планах не было!

— А после ко мне зашёл Михаил Михайлович, — продолжал Мейер. — И передал, что место старшего лекаря вам предлагали прежде всякой новой должности. И что вы отказались. Сами. Оттого и провели вас сверхштатным, с особым отделением. Это правда, голубчик?

— Правда, — ответил я. — И прибавлю к ней ещё немного, чтобы вы больше с этим не ложились и не вставали. Ваше место мне не надобно, Карл Фёдорович. У меня своё отделение, свои обозы и своих забот на три жизни вперёд. А в вашем кабинете мне нравится бывать гостем. Гостем и останусь. Более того, я вас уважаю. До неприличия уважаю. Вы мне здорово помогли, когда я только начинал свой путь. И таких людей, как вы, я не предаю.

Мейер снял очки со лба, поглядел на них, надел обратно. Потом рассмеялся, тихо и с явным облегчением, и смеялся он, как я понял, над собой.

— Старый дурак, — сообщил он мне доверительно. — Неделю не спал. Знаю ведь, как в разные больницы приходят умники. Всякий приходит переворачивать медицину, а через год либо уходит, либо творит какую-нибудь дрянь. Я и вас в этот ряд записал когда-то, грешен. А вы, изволите видеть, остались. И медицина, что характерно, поворачивается.

— Поворачивается, когда её поворачивают числами, — сказал я. — Одному мне её не повернуть, Карл Фёдорович. Оттого у меня к вам просьба и встречное слово.

— Ну-ка.

— Сортировка и метки в ваших палатах. Я мог бы завтра вынести это приказом, право у меня теперь есть. Только приказом такие вещи не живут. Я приду к вам сам, с лекарем Плетнёвым, и мы сами наладим порядок, как наладили у себя. Ваши сиделки, ваш ход работы, ваше слово первое. Согласны?

Мейер поднял очки на лоб, что означало у него высшую степень внимания, и поглядел на меня долгим взглядом.

— Согласен, голубчик, — проговорил он. — И знаете, что я вам скажу. Приказом бы я вам это исполнил. А вот этак сделаю.

Из кабинета Мейера я вышел легче, чем вошёл, и не успел пройти чистую палату, как со скамьи мне навстречу поднялся старый лекарь Кологривов.

Он ждал меня. Тетрадь, обыкновенную, в потёртой коже, он держал перед собой, прижимая к груди обеими руками. Так к моему столу приходили больные, решившиеся наконец показать то, что прятали.

— Ефрем Данилыч. — Я остановился. — Вы ко мне?

— К вам, сударь. — Он огляделся на сиделок и понизил голос. — Только не здесь.

В моей лекарской он сел, положил тетрадь на стол и толкнул её ко мне через столешницу движением человека, сдающего оружие.

— Глядите. Срок нашему пари выйдет ещё нескоро, я считать умею. А я пришёл нынче. Стало быть, понимаете сами, что это означает.

Я раскрыл тетрадь. Внутри его тяжёлой рукой велись столбцы, по моей форме, только своя, тайная бухгалтерия. Поступившие, помершие, нагноившиеся. Отдельно, углём, были помечены дни, когда тазы носили порознь, и дни, когда сиделка по старой памяти путала.

— Вы вели двойной счёт, — сказал я. — Штоссу для пари и себе для правды.

— Себе для правды, — подтвердил он. — Я, сударь, спорить люблю, а врать себе не приучен. И вот моя правда. Как завёл я метки и вторую корзину, гниль у меня пошла на убыль. А в те дни, что сиделка путала, возвращалась. Я эту качель за месяц видел четырежды, понимаете ли вы. Один раз случай. Два раза совпадение. А четыре раза — это уже закон, и упрямиться против закона глупо. Я пришёл сказать вам это в глаза, покуда не пришлось говорить при всех.

Торжествовать тут было нечем, и я даже не потянулся к своим столбцам, хотя в них у меня гнойных стояло вдвое меньше его палаты.

— Тогда у меня к вам вопрос, Ефрем Данилыч. Как у лекаря к лекарю. Корзину вторую куда поставили? Ежели у двери, её путают с первой в темноте, мы на этом сидели месяц.

Кологривов моргнул. Он ждал от меня чего угодно, только не разговора про корзину.

— У окна, — ответил он не сразу. — А метку велел жечь на ободе, уголь стирается.

— Жечь лучше, — признал я. — Заберу себе эту идею, с вашего дозволения.

Старик поглядел на меня, и тяжёлое лицо его стало чуть проще и легче.

— Забирайте… — Он помолчал. — Вы мне обещали одну вещь, сударь. Числами.

Я помнил, что обещал назвать ему причину смерти той девки, которую он носил в себе всё это