Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

У меня по спине прошло тепло. Виллие не стал ни ужасаться, ни запрещать. Он потребовал числа, назначил порядок и взял дело под свою руку, и был это единственный человек в империи, который отозвался на эфир так, как надо.

— Устраивает, господин Виллие.

— Хорошо. — Мы вошли в следующую палату, и он опять заговорил на ходу. — Теперь третье, ради чего я вас, собственно, и звал. Я составляю новую фармакопею для армии. Книгу, по которой всякий полковой аптекарь обязан будет готовить и проверять лекарства.

Точно! Об этом я помню из курса истории медицины. Виллие действительно составлял такую книгу.

А потому я промолчал, чтобы услышать, к чему он ведёт.

— И у меня в этой книге дыра, — заговорил он. — Хинная кора. Казна её покупает возами, а проверять умеет только на язык. Горько, стало быть — хина. Меж тем в госпиталях ходит прозвание, которое вы, полагаю, слыхали. Функов порошок.

Вот как. Интересно. Изобрели мы, а порошок Функов.

Хоть всю эту поганую организацию на дуэли вызывай!

— Слыхал, — ответил я спокойно. — От человека, который принимал его в полку. Которому лучше от этой гадости не стало.

— Именно. — Виллие остановился у окна. — Расскажите мне про вашу пробу. Мне доносили и о ней.

Рассказывать про пробу, умолчав о Функе, было нельзя, а жаловаться на аптекаря я не желал, и я выбрал третью дорогу. Изложил всё так, как излагают врачебный случай.

— Этой весной ко мне пришёл купец Ерофеев, москательный торговец. Взял партию коры у известного торгового дома и просил бумагу, что товар добрый. Проба у меня двойная. Щепоть толчёной коры в кислую воду, склянку на солнце, и добрая кора отдаёт в воду голубоватый огонёк, его видно глазом. Рядом ставится склянка с корой заведомо доброй, для сравнения.

— А вторая проба?

— Вторая проба на вес и выпаривание. Ерофеевская кора показала половину силы против доброй. Я написал ему бумагу о том, что показала проба, и ничего сверх того. Кто и почём ему эту кору продал, в бумаге моей не стоит. Моё дело мерить, а не обличать.

— Мерить, а не обличать… — повторил Виллие, и мне показалось, что слова эти он взвесил и запомнил. — Пробу вашу опишете для фармакопеи. Подробно, с мерами, так, чтобы её сумел повторить полковой аптекарь средних способностей. Это первое. Второе. Ваш двор за Рогаткой варит хинную соль, я и это знаю. Позже пришлёте мне пробную партию с ценой. Казённые поставки решаются не мною одним, но моё слово в них весит. Ежели соль ваша окажется той же силы, что ваши столбцы, разговор будет коротким. И благим для нас обоих.

Я наклонил голову. Внутри у меня работал счёт, быстрый и радостный. Описание пробы в военной книге означало, что подделку станут ловить по всей армии моим способом. А пробная партия означала дорогу, о которой я думал с той минуты, как впервые услыхал про Функов порошок.

— И последнее. — Виллие отвернулся от окна и поглядел на меня в упор. — Мира с Францией нет. Войны, положим, тоже нет, и когда армия вернётся в поле, не знает никто, полагаю, что и государь наш не ведает. Знаю я одно. К тому дню госпитальная часть должна стоять готовой, а у меня на неё людей нет. Есть чины и есть бумаги, а людей нет. Вы мне надобны, Салтыков. В поле, при деле, с вашими столбцами и с вашими руками. Что скажете?

Вопрос этот я ждал с той самой ночи, когда читал его письмо, и всё же он ударил меня под дых.

Поле. Настоящая военная хирургия, для которой голова из моего века годилась больше всего на свете.

А в Петербурге у меня оставалось отделение и двор. Люди, которых я собрал по одному и выучил. Книга, которая к осени выйдет, барон, которого я не долечил, и недруг, которого я пока не нашёл.

— Скажу правду, господин Виллие, — ответил я. — Ни да, ни нет я вам нынче не отвечу. Здесь у меня люди, которых я выучил и бросить не могу, покуда не поставлю дело так, чтобы оно стояло и после меня. Такие решения я привык принимать после расчёта. Дозвольте мне его посчитать.

Виллие глядел на меня, и впервые за весь разговор в сухом лице его что-то дрогнуло. У другого человека это было бы улыбкой.

— Ответь вы «да» с ходу, я записал бы вас в легкомысленные, — проговорил он. — Ответь «нет», записал бы в непонявшие. Человек, который просит время на счёт, мне и надобен. Срока не ставлю. Вместо срока даю поручение. Проба, столбцы дальше, партия вашего целебного порошка. Работайте, Салтыков. — Он коротко кивнул, разом заканчивая разговор. — Провожать меня не надобно, дорогу к своим отделениям я в этом госпитале знаю лучше здешнего начальства.

И пошёл от меня дальше по коридору, быстро, и оба его лекаря опять за ним не поспели.

Обратно через Неву я ехал с ощущением, будто у меня за спиной встал союзник такого веса, что весь Функов торговый дом делался против него лавкой на рынке.

Вопрос о поле я для себя не закрыл.

Я отложил его для раздумий.

* * *

И вновь настали именины.

День Анастасии пришёлся на конец той же недели, и дом на Литейной, где я жил, праздновал его своим кругом.

Барон встал. Впервые после отравления Пётр Кузьмич сошёл вниз своими ногами, был усажен в кресло посреди гостиной и оттуда командовал всеми, включая самовар. Голос у него ещё садился к концу длинной фразы, и я следил за этим ухом лекаря, а в остальном просто радовался, что слышу этот голос.

Гости собрались свои. Сергей привёз Ртищева, который уже к тому моменту вернулся к матери. И тот, прежде чем сесть за стол, отозвал меня к окну и доложил по-военному коротко.

За Рогаткой горелое разобрали до земли, и свой камень уже возят. Фундамент под настоящее каменное строение размечен, и камора под спирт пойдёт отдельной пристройкой, как я и чертил. Всё шло по плану, и даже скорее, потому что после пожара мужики со слободы работали злее.

— Стало быть, строимся, Антон Николаевич, — сказал я.

— Строимся, Михайло Алексеевич. — Ртищев позволил себе половину улыбки. — И казённая бумага при воротах висит.