Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Обещал и назову, — я достал свои листы и положил перед ним два столбца, приготовленные ещё на той неделе. — Глядите сюда. Вот родильные по трём заведениям — всё, что я сумел собрать по отчётам. Вот столбец, где при родильных свой лекарь и к гнойным он не ходит. А вот столбец, где лекарь один на все палаты и приходит к родильнице от нагноившихся. Разница втрое, Ефрем Данилыч. Втрое, из года в год, по всякому заведению одинаково. Вода и полотенце этой разницы не отменяют, я проверял отдельным столбцом. Отменяет её только одно. Не приходить к родильнице от гноя. Либо, уж ежели пришёл, мыть руки так, как мою я. С золой, до локтя, дольше, чем терпится.

Он глядел в столбцы долго. Пальцы его лежали на листе, и я видел, как они один раз сжались и разжались.

— Стало быть, я её… — начал он и не договорил.

— Стало быть, её убила наука, которой вас учили, — сказал я. — Вас, меня и всех нас. Вы сделали всё, что наша наука велела. Виноватых тут двое, наука и время. А вы всё это время носили чужую вину, и вот это, по моему разумению, единственное, что во всей истории было напрасно.

Кологривов сидел неподвижно. Потом поднялся, забрал свою тетрадь, у двери обернулся, и я приготовился к чему угодно.

— Плетнёва вашего пришлите ко мне, — проговорил он. — Всё обсудим. Будем теперь работать рука об руку. Вместе!

И вышел, не дожидаясь ответа.

Я остался сидеть. Из всех побед этой весны нынешняя обошлась мне дешевле всех, а стоила, пожалуй, дороже всех.

* * *

В пятницу, в десятом часу, я стоял в приёмных сенях Генерального сухопутного госпиталя на Выборгской стороне и глядел, как навстречу мне по коридору идёт человек, которого я до этого дня знал только по чужим рассказам и по собственной памяти о будущем.

Яков Васильевич Виллие на этот раз двигался быстро. Мундир сидел на нём, как вторая кожа. Он оглядел меня с ходу, сверху вниз и обратно, тем взглядом, каким я сам оглядываю больного у дверей, до всяких слов.

— Салтыков, — прозвучало это утверждением, ответа он не ждал. Твёрдые согласные выдавали в его речи шотландца, и слышно это было ровно настолько, чтобы помнить, с кем говоришь. — Пойдёмте. Говорить станем на ходу, у меня нынче четыре отделения.

И мы пошли.

Разговор, к которому я готовился четыре дня, начался посреди коридора, между рядами коек, и я быстро понял его манеру. В прошлый раз я недостаточно понял этого человека, чтобы точно знать, как с ним общаться.

Виллие не тратил слов на подходы. Он спрашивал, выслушивал и тут же спрашивал следующее, и по тому, куда шёл следующий вопрос, только и можно было понять, доволен ли он ответом.

— Ваши столбцы я читал сам. — Он на ходу отогнул край повязки у ближнего солдата, поглядел и вернул на место. — Все переломные дни в ваших хворях я изучил. Их ставит тот же?

— Да, мой помощник, лекарь Штосс. Записываем, как обычно. Правило одно на всех. Жар спал и сутки не возвращался, ставится день перелома. Других лекарей не допускаем.

— Отчего?

— Оттого что каждый лекарь заинтересован. Всякому из нас хочется, чтобы его больной переломил хворь поскорее, и рука сама тянет число на день раньше. Штосс ко всем равнодушен, я его за это и держу при себе.

— Подделать ваши столбцы можно?

— Можно, — ответил я. — Всякую бумагу можно. Оттого счёт у нас двойной, тетрадь Штосса и листы сиделок, порознь, и сходятся они раз в неделю. Разошлись, ищем, кто ошибся. Не разошлись, значит, правда.

Виллие остановился посреди прохода так резко, что шедшие за нами лекари едва в него не уткнулись.

— Комиссия правления допрашивала ваших сиделок порознь, — сообщил он. — Я читал и это. Сиделки счёта не путают. — Он двинулся дальше. — Теперь про сон. Я знаю, что вы усыпили больного. Зачем и как?

Ждал я этого вопроса. Набрал воздуху и заговорил так, как докладывал бы в своём веке на еженедельном разборе клинических случаев.

— В марте в гнойную палату поступил солдат артиллерийского полка, Тарас. Нарыв в брюхе, справа, созревший. Резать надо было в тот же день, либо к вечеру хоронить, — принялся говорить я. — Резать глубоко под одним опием нельзя, больной рванётся и порвёт себе нутро. У меня с осени стоял у аптекаря серный эфир, промытый, перегнанный дважды. Пары его, ежели дать их дышать через холст, усыпляют человека так, что он не чувствует ножа. Я дал их Тарасу. Каплями, по счёту, следя за дыханием. Он проспал всю работу, проснулся на перевязке и к вечеру просил каши. Живёт по сей день.

— Меру вы знали?

— Меры я не знал, — сказал я. — Знал порядок её и признаки, по которым видно, что человек дышит слишком глубоко. Скажу больше, господин инспектор. Я боялся. Перед работой я велел вынести из комнаты все свечи и лампаду и запретил топить печь, потому что пары эти вспыхивают от огня через пол-аршина. Работали при дневном свете, у окна. И ежели вы спросите, стал бы я делать это снова, отвечу. Стал бы. Тарас умер бы к вечеру, а с эфиром у него был путь к жизни. Я выбирал между верной смертью и опасной надеждой, и другого выбора у меня в тот день не было.

Виллие шёл молча, и молчание это длилось у него шагов двадцать. Потом он заговорил, и я услышал в его вопросах то, чего не ждал здесь ни от кого.

— Сколько раз вы это делали?

— Один.

— Доля. Счёт капель, вес больного, время сна, дыхание по минутам. Что было после сна: тошнота, жар, память. Всё записано?

— Всё, — ответил я. — До капли и до минуты.

— Перепишете для меня. Своей рукой, в одном списке, и ни в каком другом месте этих записей быть не должно. — Он поглядел на меня коротко. — Управа врачебная неведомых составов не жалует, и в этом она права, ибо на всякого думающего лекаря приходится десять коновалов, которые начнут капать меру совершенно бездумно. Оттого пока что об этом стоит молчать. До определённого времени. А когда время этому настанет, господин